Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Его абрис. Екатерина Варкан — о рассеянном свете

Его абрис. Екатерина Варкан — о рассеянном свете

Тэги:

Все знают, что Пушкин в Михайловском страдал. А он был счастлив.

Зимой в Михайловском всегда идет снег. Впрочем, здесь и летом может выйти та же история. Почему бы снегу не идти летом? На то он и снег. Вот он идет. Глядите. Белыми узорчатыми снежинками. По тропинке между сосен сначала пробрался, двинулся дальше, к елкам, что выстроились в аллею. Вот мелькнул меж стволов и скрылся в беседке. Скользнув, легонько коснулся воды пруда и уже крадется вкруг клумбы к маленькому усадебному домику и преданно ложится на крыльце.

Это Михайловское. Михайловское? Что это за ерунда? Сядь-ка, попробуй и напиши. Про Михайловское. Зачерти его абрис.

Пушкин в Михайловском

Березы, стволами голубоватые, индевело светятся верхушками серебряным огнем. Сосны рыжими слоновьими ногами в берега упираются, чтоб не упасть в просторы. Снег, скопившийся в ложбинках яблоневых ветвей, как сказочный механизм, оптической розовой линзой выглядывает светом поле, луг и воду.

Вот. Свет. В нем тут секрет.

Долго нельзя было придумать, как обозначить, отличить это светлое явление. Как, скажите, определить все это, ну то, что ниоткуда даже идет? Случайно подслушала у любимого автора. Приходится подворовывать: своего-то все одно нету. А как сообразить самостоятельно? Вот посоветуйте. Так вот, у любимого автора называлось это — рассеянный свет. Причем у него совершенно другое откровение так называлось. Но я спросила, и он подтвердил: пожалуй, что так и есть — здесь рассеянный. Тот автор тоже в Михайловском бывал.

Да, вот именно — рассеянный свет. И он здесь. Всегда. Это Пушкин. 

И всякая пошлость отчего-то мигом выходит красотой. Кто такая пошлость, кстати, до сих пор никто не определил точно и верно. И Бог с ним. Главное. Встанем на Савкиной горке. А лучик сверху падет на горку. И искрящийся, смеется — в траве ли, в снегу ли резвясь, — над тобой смеется. Еси на небеси какое-то прям выходит. Это солнце нашей поэзии! Ха-ха! Пошлость! И разведем руками окрест — а это наше все. Пошлость, пошлость! А ведь чистая правда и выходит. Некоторые видали здесь — и наше все, и солнце нашей поэзии. На деревянную лавочку к нему присев. И этого достаточно. Чтобы высидеть. Час, два. Пять. Легко. В радостном откровении.

Ни слов, ни чувствований. 

У крылечка, того, что на Сороть выходит, а не того, что на главную клумбу, так вот у того крылечка, что на Сороть, прижились птички. Они, конечно, разбаловались. Конечно. Руку тянешь, просто руку, без орешков и без семечек. И птички мигом садятся на пальчики. Пальчиков пять растопырено, пять и птичек. Сидят и смеются. Крепко держатся за пальчики меж тем. Прямо пальчики чувствуют, как они крепко держат себя в твоих руках. Это доверие.

Но надо ж им чем-то отдать. Отдать им можно мандарином, с собой мандарины всегда. Такой продукт с тревожным названием: все в дорогу. Это уже другой любимый автор придумал. Он же разглядел, что жизнь удалась! Точное замечание. Но вот мандарин наши северные птички лишь тычут тупо клювом, не едят. Не понимают они всей прелести экзотического фрукта. Если только в новогоднюю ночь. Для праздника. А так для чего ж? Есть еще в наборе для тревожной дороги плавленый сырок, им приятное свойство. Делим на кусочики. И протягиваем дружественно. Радуются. Это им понятно. Руки вымазаны, кусочики склеваны. И птички начинают аккуратно с пальчиков оставшееся лакомство подъедать, аккуратно-аккуратно. Будто ручки целуют. Прям, как Петры Андреевичи все, князья. Птички же не все тут Петры Андреевичи, надо бы рассказать. То есть все птички здесь люди. Петры Андреевичи — это только синички. Есть еще и Кюхельбекеры. Те, что драчуны, потрепанные в боях, и задорная голова у них голубая. Может быть, они самые настоящие синички и есть? Голубые. Нет. Они лазаревки. Их заставали, бывалочи, мы в Летнем садике. Они и там тоже водятся. Привет Петербургу! Есть еще и поползень, потому как по деревьям как бы ползает, и трясогузка. Еще одна такая — большая, упитанная, с лазоревым крылом. Верно! — сойка. Трудно переваливается по крылечку лапками, в общем собрании также участие принимает. Арина Родионовна, похоже. Похоже. Даже нарядный дятел прилетел. Будто в дерево стучит, а сам за общим буйством подсматривает. Это Леша Вульф. А снегири? Вот нету снегирей. Кто помнит снегирей, красное пузико у них такое? Я помню. Когда в детский сад ходила, видала. Из окна столовой глядишь после завтрака каждое утро. Прямо как сейчас помню. Говорят, что и здесь видели, — двух за всю зиму. А там, в детстве, на дереве, просто на дереве громоздятся два, три, даже пять. Кто ж их тогда считал. Да что и говорить. Кошек не досчитаемся. Впрочем, кошки скоро и сами родятся. Кошки, кто они? Не знаю. А синички — так Петры Андреевичи точно. Князья. И Кюхельбекеры, явившиеся лазаревками. Пока живы. В добрый путь! И ручки — целуют, целуют. Приятно. 

Вот так же, вдруг подумалось, здесь, в Михайловском, наш князь Петр целовал Натальи Николавнины ручки. И как он был настойчив. По синичкам это очень видно. Они же здесь Петры Андреевичи. Но это уж когда Пушкина не стало. Почему и допустимым сделалось. Вот такие обстоятельства отношений.

И ведь не поленился в 41 году, в 1800-м, явиться сюда, к нам в Михайловское. Поклониться мертвому и живой. Да. Именно отдельное почтение сказать. Ручкам.

Известно и другое — князь Петр умел делать впечатление. И, верно, она отозвалась бы, за князя многие пошли бы маршевым шагом, ну не императрицы сами все ж. Идти было некуда. Он был несвободен. А настойчив был. Изрядность тяготила Наталью Николаевну. Говорят, она сильно жаловалась на него. Так говорят. Я не помню.

Пушкин в Михайловском

А действительно, как ей все это было? Нам не понять. Как угадать впечатления дамочки с осиной талией, роскошной грудью и косинкой в глазах? Когда не наблюдается ни талии, ни груди и даже ни одной косинки ни в одном глазу нету. Тьфу-тьфу. Как вот поместиться в ее грудь и глаз? Это, пожалуй, будет лишним. Мы все больше в валенках. Но до какой все ж приятности могла у них дойти речь?

Отказано, однако. Отчего бы?

Вообще, если про Наталью Николаевну, мы кое о чем можем догадываться: все известное наследие Пушкина опубликовано. По стихам его допускается, что дамочка была вполне фригидной. Несмотря на то что красавица. Красавица она была очевидная. А вот на предмет холодности, если по-русски, вряд ли кто мог и предположить. Не докладывал же Пушкин всем друзьям, стоя на табурете, как это у них все именно происходит. Думаю, не докладывал. Хотя, кстати, с князем Петром они в этих делах были весьма открыты. Не говоря уже про откровения Пушкина его жене, княгине Вере Федоровне. Но оставим это в стороне.

Итак, князь Петр умел делать впечатление и действовал не обыкновенными способами: вовсе не лицом, коим, по слухам, с годами все более обезобразнивал, ни танцами, хотя знал в них толк, ни фигурой, которую имел превосходною и росту хорошего, а покорял более интеллектуальным очарованием. Блеском разума, так сказать. Весьма замысловатое соблазнение. Впрочем, здесь на Наталью Николаевну рассчитывать было не особенно. Если уж сам Пушкин своим сиянием не засветил эту дремоту.

Приметим далее, Наталья Николаевна князем была не увлечена. Это ему было хорошо известно, то есть не очень ждал он встречных откровений. О чем поразмыслил тогда прихотливый князь Петр, также остается для нас закрыто. Из истории выходит, что только о своем собственном впечатлении. Даже и не полагая ответной женской чувствительности. Да и для чего же она, для какого дела эта женская отзывчивость, эти женские восторги? Когда и без них все может срастись. Если шире глянуть — положение совсем дурное. Выходит, всякий мужчина думает только о своем удовлетворенном удовольствии. Не полагая возврата шайбы. То есть мужчина от женщины ждет ничего. Да и сам не собирается вручать и шиша, а только денег иной раз — это утешение, конечно.

Кто их, словом, разберет, мужчин в смысле, и какое впечатление изымается из встречной холодности. Потому как на Мещанской простой продукт имеем с точки зрения впечатлений, и качественный, кстати. То есть выходит назывное удовольствие какое-то. Для галочки. Что, мол, бывало-с. Ага. Вот для чего вся эта безмерная настойчивость! Что делать? Как быть? — вопрошал Пушкин всякий раз в тягостные минуты.

Да и наплевать! 

Эй! Князья! И все родные родственники тож! Айда в парк! Птички тем временем ну совершенно разложились. Летать лениво. Что удумали? Взяли да и сели на тулью: шапка сверху плоская оказалась, на цилиндр чем-то смахивает. Им привычно. Идем себе, а они наверху. Наверху сидят. Чирикают. Сплетничают, знать. Про барина. Летать не желают. Ручки подавай! Только ручки.

Гуляем. 

Зима. Однако ж. Крестьянин, конечно, торжествуя, на дровнях обновляет. Но обыкновенно дровни следовали в лес за дровами: не часто они езжали на барский двор, а все более по своим дровяным делам мимо, мимо усадеб. А расстояние между усадьбами, по крайней мере теми, что нам хорошо известны в округе, от пяти до семи верст. И кто, интересно, расчищал дорожки для прогулок и аллеи для верховой езды? Кто ж был тот доброхот? Крепостные! Ау!

Тем временем шаловливый лес запас снегу препорядочно, по самый наш пояс. Красиво.

Чтоб углядеть подробности собственного воображения, надо ж было по этому самому снегу, по этому самому лесу в пространстве продвинуться. С нашими птичками на голове. Они, что ль, начирикали? Как знать. Как знать.

И как, скажите мне, разъясните, как Пущин вообще в Михайловское приехал? — Известно. По еловой аллее. От Петербурга взяв 432 версты, между прочим. Не фунт изюму. Для жженки довезти.

Теперь в заповедных усадьбах дорожки все годы отменно проложены — со времен Семена Степановича Гейченко. Тогда еще и на горизонте не наблюдалось ни мини-тракторов, ни маленьких, специально обученных для удаления снега машинок. И Семен Степанович привлекал к лопате каждого посетителя. Это здесь до сих пор помнят.

Но ведь в свои годы — с 1824-го по 1826-й — наш Пушкин не был же целым заповедником. Не был. И крепостных у него насчитывалось полтора.

Попробуй-ка, прогуляйся по снежной целине в Тригорское через Воронич, через огроменный овраг. Пушкин туда частенько хаживал — к девушкам Осиповым, Вульф. 

Усадьба Тригорское и деревня Воронич находятся недалеко друг от друга, только овраг их и разделяет. А если в Воронич из Тригорского не выйти, так не выйти никуда: ни в Михайловское, за чем и приехали, ни в Пушкинские Горы, они ж Святые. Ни праху поклониться, ни службу отстоять в монастыре. Да что там… В магазин за водкой примитивно никак не попасть. Хорошо, что в Тригорском у нас все припасено. И самогон тебе, и соленые грибочики. Живи себе запертым Пушкиным. Гляди в окошко на бескрайнее нечитаное поле. Стихов только не пиши. Чтоб не позориться.

А вот выйти… Пришлось все ж идти — по целине. И для чего-то, от какой-то высшей глупости, долгой дорогой, такой красивой и живописной летом, хотя и короче имеется. А долгая — по-над рекой под вороническим городищем. Это метров пятьсот, а может, это так со страху показалось. А на самом деле не странным будет, что и двести всего-то набежит. Кто измерил? Это летом во вьетнамках, как на крылышках, летишь. А зимой. И по целине, и почти по пояс. Хорошо ноги годами тропинку помнят, повезло ногам. Понимают всякий подвох: вот здесь ручей под теплым снегом прячется — не надо б туда, оступясь, угодить, уже только с головой утопнуть. Да и для чего бы она нужна была, эта голова? Пустое все одно место. Да, еще мосточки рухнули. Тоже незадача. Снег легкий еще оказался, как старожилы заметили. Не случилось пока потепления, а то бы он осел и зачерствел. Так что снег нынче рассекать легко. Кому легко, а кто чуть не помер.

Обратно не выйти, вперед не пройти. А валенки, а калоши куда девать прикажете? Все тащить на себе приходится. Только вперед!

А весело! — на мобильнике лишь 112 светится. Другой связи нету. МЧС пришлось бы гнать сюда целый экскаватор, чтоб вызволять незадачливого пешехода. Жаль машину.

Пушкин в Михайловском

Ладно, поживем еще. Нам потом за все это Божье испытание синички все пять пальцев расцелуют. Петры Андреевичи. Ради одного этого стоило легкий снег порассекать. А то вам все вот раз и нате.

Фигушки!

Нате будет только завтра, когда рабочие в усадьбе прослышат, что кто-то тут, в Тригорском, поселился.

— Ни фига себе! — скажут.

И расчистят дорожку, ту, что покороче, маленькой своей машинкой. Получат в благодарность по красному яблочку, рабочих водкой поить нельзя. А дорожечка из Тригорского до Воронича сама собою уже вьется, чистенькая и веселенькая… любо-дорого ходить.

А может, и у Пушкина с работягами такой же сговор был? Апельсины, к примеру. Ой, так за ними в Остров нужно ехать. Их ближе нигде не достать. Ах вот как все было устроено! Расчистят, бывалочи, ему крепостные путь до самого Острова, верст шестьдесят, напомним, а он им оттуда — ба, апельсинчики! А потом в Тригорское теток забавлять. Стихами, песнями, жженкой и всеми другими глупостями. К теткам все ж приходилось по снежной целине добираться: крепостные, накушавшись апельсинов, уже завалились спать.

 

Все другие дорожки в усадьбах ровные, аккуратные. И вот только метель их слегка, но настойчиво приметает. И ты один среди равнины голой. Только один — клиент, пациент, экскурсант, посетитель. Как тебя звать на самом деле? И в одну сторону — только твой след, и обратно, по тому же следу иди — не заплутаешь. И охранникам на заповедной границе, рукой махнув, — я веду себя хорошо! — мы видим! — отвечают. И тихонько, чтоб незаметно было, крутят пальцем у виска. Ну ладно!

Так вот, совершенно непостижимо, как Пущин вообще сюда добрался. Мне-то теперь это вполне стало понятно, кто такая снежная целина. Везде эта целина в глазах только и стоит. Ослепнуть можно. Темные очки-то дома у камина остались греться. Классно им.

 

Был Новоржев, был Остров, был тракт. Тоже не представить, как выглядели эти крупные дороги без современной очистительной техники. Пущин, мы это точно помним, ехал через Остров. С французским шампанским «Клико», в Острове и взял. Сейчас, уже проверяли, там такого днем с огнем не сыщешь. В этом они у нас, конечно, выигрывают. Что ж. Люди со вкусом. Итак, из всех вводных существует только шампанское. Главное, бутылки не разбить. Легко! Остальных вводных не существует. Ни аллеи, ни езды.

Пущин все ж ехал. Ехал ночью. Известно, что утром, часов в восемь, сани его загрязли у самого крыльца. Из чего видно, что во дворе снег крепостные разгребали. Но спустя рукава. Как, к слову, выглядели лопаты? Была ль фанера? Или они действовали метлой? И вот усталые сани подломились на сугробике, что крепостные соорудили. Во дворе — уже ерунда. Те ж люди их и вытащили. А вот как, спрашивается, до двора-то они доскакали? Вот в чем вопрос. Это стало занимать только сегодня, вчера же была совершенно ясная красота: еловая аллея, тройка, бубенцы. Кстати, про бубенцы тоже где-то помянуто. Вроде Пушкин им очень порадовался в своем одиночестве.

А кто Пущина, скажите, вытаскивал из сугробов, что уютно расположились на пути в Михайловское из Острова. Ночью. Как доехал — немыслимо. Это был подвиг физический. Хотя Пущину приписывают только гражданский, имея в виду, что явился он к ссыльному погостить. Это правда. Да что и говорить: что для нас подвиг претерпеть, для них, для бар, было делом обыденным. Понятно. 

Ямщик, которого Пущин взял в Острове, положим, знал кое-какие проезды. Так и мы проходы знаем. Однако, как видно, не всякий раз возможно ими шутя воспользоваться. Помнится, и Александр Иванович Тургенев в феврале 1837-го тоже заплутал и заехал вместо Михайловского в тригорский двор. Спасибо там знакомые оказались — Прасковья Александровна. Отогрели.

Пушкин в Михайловском

Ездить зимой в России можно было по рекам, речной зимник. Такие дороги были в моде. В Петербурге по Неве гонялись. И в санях. И верхами. А сейчас, как только выйдешь на Неву, ну до Петропавловки от Зимнего добрести, даже после сильного мороза, чтоб верно под лед не провалиться, и МЧС тут как тут. Нии-изя! Правы, сложно спорить. — Для чего ж тащиться по ледяной речке, когда метро имеется.

Сороть наша для великого санного пути никак не годилась. Она хотя маленькая речка и неглубокая, но сильное течение имеет. И не замерзает, промоин множество. А так легко бы мигом на коньках! У любимого художника такая картинка есть — Пушкин на коньках. Ура! Или на велосипеде? В Михайловском теперь зимой все местные на велосипедах только ездят. Традиция. Но эти дивные пути отменяются — полыньи. По-над рекой, по-над озерами. Хорошая дорога. Озер и рек довольно. Но и здесь возможно отличиться. Топь же вокруг воды. Проулки-закоулки должны быть хорошо известны. Словом, ямщик вышел у Пущина верный. Завяз лишь во дворе пушкинской усадьбы. Кой-как расчищенном. А до того преодолел весь этот путь. И Пущин преодолел. А как же? Под медвежьей шкурой. С бубенцами. И с шампанским.

Пушкин счастлив! 

Кстати, для чего Пущин вообще приезжал? В Михайловское. В 1825 году. В январе.

Не спешил же он нашего поэта на Сенатскую площадь агитировать? Нет, глупость. Тогда и император Александр к бозу вовсе не собирался. И знаменитая декабрьская площадь никому даже не мерещилась. Пушкин, кроме того, что в ссылке, и так для них, продвинутых, ненадежный пассажир был, в смысле легкомысленный.

Винца попить? Верно. Да и стихи почитать — весьма изящное желание. Привез он Пушкину, правда, «Горе от ума». Этот именно факт случился решительным происшествием в поэтической пушкинской судьбе. К сожалению, весьма поверхностно, ну кроме хлопков в ладоши и подбрасывания чепчиков в воздух, обсуждаемый в пушкинистике. Как и самая приязнь Пушкина и Грибоедова. Пушкинисты. Что ж с них взять? Однако сейчас не об этом. Тогда же ни Пушкину даже, ни Пущину, ни кому другому было это неведомо. Даже нам, что всё давно знаем по привычке. Знайки, мы, еще не народились. Но событием чтение пиесы стало, и впечатление Пушкину через Пущина Грибоедов сделал немалое. Тоже специалист по впечатлениям, кстати.

А для чего все ж Пущин ехал-то? Да не для чего! И ни одной чищенной дорожки. Не то что санного пути.

Все ж, верно, самое затейливое — винца попить. Охота, конечно, пуще неволи. А вот, любопытно еще, где они курили, выпивши? В гостиной, где не топлено? В кабинете, где и спальня? Или выбегали на крылечко? А там мороз. Махнем рукой! — Ну как-то…

И вот он, вкушенный аромат трех бутылочек. Дух этот даже и представлять не хочется! Неведомое невероятие переживаний. Мы в таких условиях скоренько обнаружили бы опустошенным целый ящик. В формат не укладываемся никогда, это точно. И все не впрок. Кстати, а у них сколько бутылок в ящике помещалось? И как же им мало надо было? Для радости. Всего-то три бутылочки… Один день. И целое «Горе от ума». Ужас! Ужас! Прелесть! Прелесть!

Интересно, а наши птички хлопнут рюмку самогону? Ставим рюмку на деревянной лавке на Савкиной горке, мы уже снова здесь. Нюхают, не понимают, шампанского желают, — прошедшие мечты. Так и с мандаринами. Не понимают. Простая несвязь времен.

Как мы всех нас мало знаем. 

Помню я прошлым годом тут рыжеволосую красавицу, беременную крайним сроком. Стоит она у Савкиной горки, голову ввысь взметнув. А метель случилась накануне страшная, старожилы такой пятьдесят лет не знали. Снегу намело. Все про дорожки — ерунда какая-то! Вот привязались! Но так и есть. А муж ее любимый и любящий взял их маленького сынишку на плечи и наверх взметнулся. Так она ж со всем своим самым дорогим туда ж за ними и взлетела, на Савкину горку. Это как родить и креститься одновременно — там часовенка наверху готовая уже. А снегу не под локоток даже, а под плечи. Но там! Но там…

И лучик из поднебесья им выскользнул навстречу. Это солнце нашей поэзии пало на наше все.

И девочка потом родилась. Хорошенькая-хорошенькая. Мальчик растет. Красавец! И они станут счастливыми, потому как уже причастны.

А мы все стоим на Савкиной горке. С птичками. И с князьями, и с другими родными тоже. И тянемся, тянемся своей немощью ввысь. И разводим руки. И ждем: вдруг как падет светлый луч рассеянного света на рассеянное сознание? Всякий раз так. — Падет. Как веришь. А много ли еще и надо?

Может, это уже и Господь Бог, конечно. Но Пушкин-то точно.

За Пушкина! Ура!

Шампанского!

Подайте из ледника. Пущин привез.

 

Иллюстрации из фондов Пушкинского музея-заповедника в Михайловском


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое