Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Домком. Глава из романа Сергея Колтакова

Домком. Глава из романа Сергея Колтакова

Тэги:

 

Предисловие Ксении Драгунской

Друзья, перед вами фрагмент, начало повести Сергея Колтакова «Домком. Коммунальный роман».Мало кто из зрителей и почитателей знает, что выдающийся актёр, запомнившийся зрителям с самой первой роли в фильме Инны Туманян «Соучастники», писал горькие, ироничные и философские стихи, сценарии, пьесы, сказки...

И вот – «Домком», воспоминания о детстве и отрочестве в далёком Барнауле... Этот текст, согретый прощальной нежностью к прошлому, к родителям, дворовым друзьям и мальчишеским забавам, Серёжа прислал мне в конце августа.

Седьмого сентября его не стало.

Серёжа – один из самых нежных людей мужского пола, виденных мною когда-либо. Трепетное обожание друзей, природы, животных – в доме не переводились барбосы и коты, висели кормушки в саду. Но и один из самых храбрых, жёстких и мужественных людей – всегда говорил в лицо негодяю, что он негодяй,  в лицо бездарю, что  он бездарь, в лицо вору, что он вор. За это многие побаивались и не любили его...

Мы смешно познакомились – в 1988 году в коридоре Мосфильма. У меня были огненно-рыжие короткие ёжиком волосы, широкие чёрные брови и длиннющие чёрные ресницы. Серёжа увидел меня издалека, стал показывать пальцем и просто киснуть от смеха. И мне ни капли обидно не было! Я поняла, что это – мой человек. Шли съёмки прекрасной, трогательной картины «Утоли моя печали» с Серёжей в главной роли... Дружба продлилась больше тридцати лет...

Рановато ты от нас собрался, с вещами, милый мой...

Серёжа родился 10 декабря, словно нарочно, чтобы свет сапфировых очей прошибал хмарь и мрак. Застолья у него незабываемы. Это был настоящий русский дом, где столы покрывали белыми скатертями, спиртное переливали в графины и кувшины, и никогда не садились за стол, не дождавшись последнего приглашённого. А после выпивона с закусонами – шарады, клипы собственного изготовления, и, конечно, песни. Серёжа и Коля Стоцкий изумительно пели вдвоём...

Рановато, Сергей Михалыч...

Есть надежда, что выйдет книжка, толстушка этакая, со стихами, прозой, сценариями и пьесами. Нам остались «Соучастники», «Зеркало для героя», «Утоли моя печали», «Уходящая натура» и много других уникальных актёрских работ.

Но никакие фильмы или книжки не заменят нам тебя, Серёжа...

 

Коммунальный роман

 

По прошествии лет, всё кажется совсем другим, дорогим и   умилительным, особенно воспоминания юности или детства. Словно смотришь на тот давний мир сквозь оконную раму, затянутую от мух куском марли. Нет ни резких очертаний, ни бьющей в глаза остроты красок и звуков. Пастельные тона той странной жизни, которой словно бы и не было, рисуют мне сегодня картинки воспоминаний и, я как в сон проваливаюсь – в ту, общекоммунальную жизнь, мир которой был похож на детский калейдоскоп.

Коммунальное хозяйство нашего дома было безгранично по населенности. Точное количество прописанных знал только домком, а гостивших, приходящих друзей, родни и пр. и пр. было невесть сколько. И ограничено по содержанию – работа и заботы – вот весь круг интересов. Да и любой дом, как муравьиная куча. Утром повскакали, зашуршали, разбежались по своим делам, вечером сбежались для сна. Все было общим или достоянием общества от санузла до интимной ночной жизни. Личное, конечно, имелось, но глубоко запрятывалось внутрь. Души не было – её отвергли вместе с Богом, постановлениями того времени и потому это личное пряталось у кого где. У дяди Шуры, например, пьяницы и шофера директора молокозавода, личное было в печени. Там был цирроз. Его третья жена Зуля рассказывала, что Александр страдает лямблиозом. Это такие червячки, которых он съел с плохо провяленной воблой на обмене опытом по сбраживанию кефира ацидофилином, куда ездил с директором в Азербайджан, откуда привез её, Зулю, хотя она и русская. Вот, эти лямблии и точат бедную печень Александра.

– Это что ли, глисты? – уточняла всякий раз баба Люба, ветеран трудового фронта. И разговор заходил в тупик. Зуля подозревала издевательство со стороны ветеранки и, поджав тонкие губочки, шла к себе в комнату, громко хлопая дверью и начиная истерику...  А когда после очередного пьяного дебоша Саша пил минералку, а Зуля валокордин, баба Люба громко при всех подытоживала: “ Вот видишь, Шура, как тебя глисты-то изводят! И нам нет от них покоя!” А Зуля снова бежала к себе, хлопала дверью и делала истерику.

Все друг за другом подглядывали, подсматривали, подслушивали. Своя жизнь была скудненькая, если вообще была, потому так всех тянуло поглядеть на чужую.

Конечно, выпивающим был не только Сашка-молочный, как его кликали почти все. Ну, если не каждый, то через одного. Даже наш Домком с женой. Хотя Домком пил очень тайно и предусмотрительно. Они и вообще были очень колоритные и отдельные особи, хотя являли мужа и жену. Что их роднило понять было невозможно. Она была бабой размеров обескураживающих, особенно груди. Я думал, что там, под платьем она прячет два глобуса из кабинета географии моей ненавистной школы № 27. И в этих глобусах уместились молочные реки и кисельные берега нашей необъятной Родины. Звали её Таисия. Отчества у нее не было. То есть было, но его никто не знал, да и имя-то старательно сокращали до Таськи. Вообще, в те годы к именам относились небрежно. Все больше кликухи. Вот и мужа все звали “домком”. Был он низкорослый, тщедушный, лысоватенький. Если сказать объективно – урод. Короткие ноги, глазки маленькие, какой-то невзрачный, плюгавый. Из отставных. Сильно-то не выслужился, так и остался сержантского звания. Ходили слухи, что карьеру его сгубили бабы. Он до них был так охоч, что если бы не это его остервенение, носить бы ему каракулевую папаху. Мужики, изредка видевшие его в общественной бане, куда он любил сходить попариться, наводнили округу слухами о невероятных размерах домкомовского достоинства. Кто-то рассказывал, что банщица, протиравшая пол в предбаннике мужского отделения и, увидевшая домкома во всеоружии, уронила швабру и потом стояла долго-долго в полном изумлении. А когда напарившийся домком, прикрывшись веником, вышел в предбанник, тетка подошла к нему и, уточнив, женатый ли он человек, сказала: “Передай жене своей, страстотерпице, низкий земной поклон”. Так что Домком, кстати, звали его Панкратий Алексеевич, был окружен нимбом таинственных полунамеков, томных вздохов, пытливых взглядов и, как вонь от сгоревшей каши на кухне, распространяющейся по всему дому, молвы –  обрастающей подробностями, деталями и, как всякая тайна, страшными преувеличениями. Домком становился живой легендой, предметом вожделения, культа. Он был олицетворением той страсти, о которой может только мечтать всякая женщина. Некоторые из жилиц, совершенно измученные интригой, собственными видениями и представлениями об интимных особенностях Панкратия Алексеевича и, не имея сил сдержать сжирающего их любопытства, шли на разные ухищрения, дабы или удостовериться или разувериться и развенчать молву. Мужиков тогда было немного. Послевоенные пятидесятые, помимо всех прочих дефицитов, имели, может быть, основной дефицит – мужчин. Поколение будущих самечиков только подрастало, а бабьему царству, и без того исстрадавшемуся по любви за годы войны и разрухи, хотелось всего, что таит в себе союз полов. Страсти пылали, копились, выплёскивались. Но чаще бушевали они, наглухо спрятанные в бабьем сердце, в душе, надрывая их особенной болью и мукой, когда, оставшись наедине с собой, особенно остро чувствовалось одиночество ночи и выговаривались слова мучительной несправедливости, в мокрую от слез подушку. А утро смывало следы бабьей беды и гнало всех в общую кучу, где место личной неустроенности заполняла единая, объединяющая всех, круговерть. Вот и в нашем коммунальном бараке жизнь текла своим руслом.

Освободилась комната “Фрейлины”. Тихая интеллигентка преставилась так же бесшумно и одиноко, как и жила. Её только через три дня хватились, и то, потому что подошла её очередь мыть коридор и туалет с ванной. Она вела уборку реже всех, так как пользовалась услугами одна и очень редко. И то... доживите до девяноста семи лет, ни кухня, ни туалетная уже не понадобятся. Так сказал Юрка губастый, а Таисия сощурилась и ответила: “ Это сколько же нам еще ждать Юрка, до счастливого времени, когда ты по часу преть в сортире не будешь?”

Бабку помянули, хотя и не были с ней на дружеской ноге. Она была из аристократок. Читала до самой смерти, кофе пила и никого не обсуждала. И если при жизни ей это вменяли в вину и все её не долюбливали и даже  орали: “Опять “Фрейлиха” кофием навоняла!” или “тихушники интеллигентские – от них вся беда”,  то, подвыпив, поминали ее добрыми словами, как никому зла не сделавшую старуху. Когда выпили уже прилично, оказалось, что Таське она подарила серебряный половник, Губастому два раза давала по десять рублей, но он забыл отдать, замотался. Из тринадцатой Зайченки брали книжки, и тоже чего-то не отдали, тетя Вера получила в подарок на восьмое марта пуховую шаль, а Люська-сердечница, она за всех переживала, душегреечку из лисьих шкурок и летний сарафан. Бабы всплакнули и успокоились тем, что бабка пожила хорошо, дай Бог каждому! После пели, но уже было поздно и с верхних и нижних этажей стали бить по батареям и орать в форточки, чтоб заткнулись.

Дня через два в комнату покойницы въехала какая-то ее седьмая “вода на киселе”. Она была без возраста и, в общем-то, без пола. И если бы не платья, юбки, да всегда кроваво-красные напомаженные листочки губ и на месте выбритых природных бровей, черным карандашом выведенных изломанных кривулен, будто чертила их больная паркинсоном, да запудренной ехидненькой мордочки, – принять её можно было за угасающего от скоротечной чахотки семинариста. Она уже с порога начала лезть ко всем в душу. Без повода, и ни к селу, ни к городу, она заливалась счастливым смехом, принимая живенькое участие во всем, во всех и всюду. Она так хотела понравиться, полюбиться, словно это был ее последний час, пробивший вслед за её дальней родственницей. Она металась вдоль бесконечной коммуникационной сети нашего общественного жилища и для каждого находила свое слово. Не прошло и двух, трех дней, а ее уже ненавидели все дамы сообщества. И если первые день-два все звали ее так, как она представилась, а именно, Раиса Викторьевна, то на третий, с легкой руки дворничихи, она сделалась – Актриса Вывиховна.

Таську раздражало в ней все, от запудренности до походки. Потом, тренированный глаз Таисьи сходу узрел особый оттенок в отношении новоселки к её мужу. Очередная одинокая смоковница, кто её знает, чего там у ней на уме. Мыслишка эта прибилась не только у одной Таисьи. Время совместного проживания как-то отрегулировало проблемы пола, кое-как утрясло сосуществование особей, а тут – нововведение. При этом и сама, вновь прибывшая, не скрывала отчаянных взоров-призывов. Ее потенциальной жертвой был любой, носивший брюки. Она, как снайпер, стреляла глазом на ширинку, затем в глаза и, выводя огненным светофором своего ротика долгое и многозначительное “О-о-о!”– как бы спохватившись, вскинувшись, продолжала: “Это Вы, Алеша... Доброе, доброе утро... Как Вам пижамные брюки к лицу!” И, повернувшись, уплывала, зазывно поглядывая через плечико. Походка у нее была и впрямь, совершенно особенная. Нет, ходила она обыкновенно, как все, даже как-то сутуловато, но если где-то на горизонте, вдали возникало очертание мужчины... О! Раиса менялась, как аттракцион в цирке. Вскинув головенку, так что слегка осыпалась с мордочки пудра, трепанув пальчиками букли волос, она, как-то приподняв правое плечико к подбородку, изогнув в локотке кокетливо руку, словно зажав между ягодицами сырое яйцо и вытаращив глаза, словно боясь его там раздавить, вся подтягивалась, становясь и выше и худее. Также зажимались и коленки. Тазобедренный сустав она выворачивала вполоборота влево и, создав этот уникальный силуэт, начинала этим полуоборотом-полубоком передвигаться в направлении цели. Наверное, человек ничего не сведущий в любовных делах, мог смело принять ее за даму с ярко выраженной базедовой болезнью в момент геморроидального обострения. В доме с первого дня она появлялась в легких шифоновых сарафанах, особо остро проявляющих её аскетический излом.

Как-то, однажды, так вот завидев в конце коридора контур мужских пропорций и, приняв надлежащий изгиб в теле и в желаниях, Актриса Вывиховна игриво что-то напевая, сама не зная что, заплетая ножками узоры, двинулась томной гейшей навстречу объекту, лихорадочно соображая, кто это и что бы такое томительное изречь и отворила уже, раскрашенный, словно томатной пастой, ротик для на все случаи заготовленного “О-о-о!” Но увидала нос к носу тетю Веру-холеру из сорок второй, вернувшуюся с ночного дежурства в бушлате и штанах, заправленных в сапоги. Вместо долгого “О-о-о!” – вылез сдавленный “Ой!”  Вера, отодвинув её статуарность рукой и, пробурчав: “Чего ты тут скользишь, сдвинься!” – прошла к себе в клетушку.

Потому вполне объясним усиливающийся интерес Вывиховны к домкому. Слухи о супер-достоинстве, доходившие до нее, мутили её разум, но это все несравнимо с тем, какое действие производили на нее их встречи в коридоре, когда она шла на утренний туалет, а он уже возвращался оттуда в синих сатиновых трусах военного образца. То, что покачивалось маятником между тонкими жилистыми ногами домкома, туманило разум, ввергало в легкое помешательство, подкидывало давление.

Вскоре, неизвестно кто, но кто-то испортил крючок в ванной комнате – он стал выскальзывать из петли при резком дерганьи двери. Придумано это было, разумеется, с явным расчетом на домкома, но конспиративность подводила. В коридоре вечно сновали, ходили, толпились. И потому сплошь возникали осечки и попадание впросак. Кто-то входил, конечно же, случайно. Но, томимые любопытством, врывались очертя голову. Кончилось это тем, что Милка Кусочкина, девка в соку и охоте, влетела в ванную с распахнутым ртом и глазами, как объективы фотоаппарата “Зоркий”, чтобы зафиксировать это навек, но запечатлела замыленную дряблую грудь и обвислые сиськи, не познавшей любовных утех, Сони Цельманович. Соня приоткрыла один глаз, выплюнула пену изо рта и прикрыла рукой улыбку. А Милочка просто и разочарованно сказала: “Мойся Соня, я думала тут домком”. Из-за двери послышался хохот и, довольные Ида и Мина Зайченко из спаренной тринадцатой, всунувшись в ванную, наслаждались розыгрышем.

Бесконечный коридор нашего коммунального эшелона. Сколько приютилось, прижилось и притаилось искалеченных людских судеб в этих комнатках, квартирках, уголках. Теперь они все кажутся добрыми, наивными, несчастными детьми своего времени.

Как быстро все изменилось. Что такое одна человеческая жизнь? Ничто. Пустяк. Даже если Бог отвел тебе век. Но так невероятны перемены, что иногда думаешь: «А твоя ли это жизнь? А разве там, давно в детстве или юности это был ты?»  Добрый, смешной, наивный, игравший в бабки, о которых теперь и знать не знают современные пацаны. Смотревший на первый телевизор КВН, который бабка называла НКВД, как на совершенное чудо. То, что сегодня кажется невероятным, убогим, нищенским, тогда воспринималось само собой разумеющимся.

Наоборот, намек на богатство, достаток осмеивался. Но жизнь брала свое. Старухи падали в обморок, видя первых, красящих волосы и ногти дам и девиц. Вслед последним неслись проклятия и оскорбления. Я тоже знал, что такие женщины называются «курвы», «лахудры» и «шалашовки». И появление в нашем доме такой «шалашовки» меня обрадовало. Говорили, что она окрутила Юрку Оглобина из четвертой квартиры. Он уже заканчивал медтехникум, и, вообще, был парень здоровый. Только от него всегда воняло мужиком. Он был потливый. Его как-то недолюбливали и он, наверное, решил всем отомстить. «Шалашовка» принюхалась к Юрке и переехала к нему в комнату. Юркина мать сказала, что повесится. Но время шло, а она не исполняла обещаний, а «шалашовка» портила жизнь всем своим видом бабьему коллективу. За словом в карман она не лазила, язык был острым, а что самое вредоносное для старух и консервативных баб было в ней, так это ее совершенная откровенность. Она говорила всем – всё, что думала. А думала она о них без перерыва. Зульку она сразу объявила «приемной дочерью Мордовии». Зуля полдня со слезами и успокоительными каплями доказывала, что она русская, но жила в Таджикистане и загорела. Приносила паспорт, метрики о рождении. Ничего не действовало. «Шалашовка» была неумолима. Но когда Таисия выступила на стороне «шалашовки», сказав: «Да! Есть в тебе что-то мордовское!» Зуля потеряла контроль над собой и стала срывать, сохнувшее на кухне белье и наматывать бельевой шнур на шею с криком: «Как родилась православной, православной и удавлюсь!» Её освобождали от пут самоубийства, а Мина Зайченко кричала: «Сперва пусть удушится Юркина мамочка! Она обещалась, щас её очередность!»

Перебранки, разборки, ссоры, скандалы, мордобой перемежались с общими праздниками, юбилеями, датами, днями получек и авансов, «обмыванием» приобретений, поминками. Тогда все воссоединялись, размягчались душой, оттаивали. Но зачастую и эти объединительные мероприятия заканчивались скандалами. Детвора, изгнанная из-за общих столов, гоношилась между собой и по взрослому тоже отмечала своими силами общественное торжество. Кто-то чего-то украдет, утянет, выпросит или притащит, вполне справедливо полученное от родителей – и в складчину мы тоже выпивали, и чокались, и говорили тосты. Квас с сахаром, разведенное водой варенье, вполне годились для застольных речей. Всё, как у взрослых, даже еще лучше. Однажды, отмечая чей-то день рождения, мы, упившись квасом, разделись до гола и танцевали в этом виде, ни чуть не стесняясь друг друга. И, если бы нас не застукали, все бы действо длилось и длилось.

Самым лучшим был День Победы. «Девятое мая» всеми был и любим и памятен. Хотя и «Первое мая» отмечался не хуже. Мне всегда к этому дню дарили почему-то костюмы с начёсом красного цвета или бордового.

Цвет революции присутствовал всюду и всепобеждающе накрывал собой всех.

Ходили на демонстрации семьями, школами, заводами. Всей страной. А после праздничный обед. Гости. Веселье, танцы и болезнь моего отца. Он совсем плохо переносил алкоголь и когда все уже расходились, начинал «умирать». Он охал, ныл, стонал. Блевал, пил воду с марганцовкой и, в завершении, плелся в ванную и, как в мед вытрезвителе, налив холодной воды, лежал там и тонул, пуская пузыри. Ему действительно было дурно. А мама, уже привыкшая к этой «ванной церемонии», посылала меня проверить «не утоп ли ваш отец». Я бежал, глядел и, вернувшись, докладывал: «Еще не утоп. Еще пузырит», – и снова бежал глядеть.

На следующий день отец страшно заболевал, после ледяных процедур. Теперь он грел нос и гайморовы пазухи рефлектором с лампочкой синего цвета. Он стонал, охал, тихо материл «первомай», гостей, мать, себя и всех. Сморкался, наливал кипяток в ведро, опускал туда пятки, дико орал от боли и, обсохнув, снова жег лампой свои пазухи. Мать накидывала на него сверху одеяло и говорила, обращаясь ко мне: «Вот смотри и кайся. Ничего человек не умеет по-людски сделать. Праздник и тот в панихиду превращает».

Но, слава Богу, праздники в ту пору были редки. А отец мог выпить  только по случаю общенародных торжеств, не то, что основная часть мужского населения. Основная часть не щадила себя. Несчастные матери и жертвенные жены метались в поиске отворотных средств, чтобы положить конец пьянкам. Средства были, как правило, народными. Беда, которая созрела в народной гуще и выход находила там же. Бабка Анна принесла страшную, но стопроцентную весть, как излечить пьющего. В строгой секретности доверила это откровение кому-то из остро нуждающихся, но весть немедленно облетела всех. Суть метода сводилась к следующему. Мать или жена пьющего должна узнать, где случились похороны. А так, как явление это довольно регулярное, то значит не самое главное. Главным и самым трудным являлось то, что она должна прийти в дом усопшего и ухитриться положить под язык покойника пятикопеечную монету. Положить и оставить там на одну ночь, пока семья, прощаясь с усопшим, проведет с ним последние часы перед вечной разлукой.

Следующий этап состоял в том, чтобы незаметно изъять пятак из одеревенелого рта. Если это удастся, то тот пятак надо бросить в водку и настаивать неделю, после чего давать пьянице-мужу или сыну эту страшную настоечку для употребления. Бабка говорила, что после того, как водку с пятачком уговорит злосчастный, от пьянства его как рукой отведет. Бросит пить, и никаким средством его к пьянке не потянет.

После всех этих рассказов я много ночей видел один и тот же кошмарный сон. Длинная похоронная процессия. Играет оркестр. Все плачут. Гроб ставят на стол, кладут цветы. Бабушка Аня тихо крадется к гробу. Она вся в черном и прячет под кофтой большой тяжелый кошелек, набитый пятаками. Она хочет положить пятак в рот лежащему старичку с торчащей бородой. Разгребает растительность, лезет пальцем ему в рот, тянет за язык и, отворив огромное отверстие, всыпает туда всю мелочь из кошелька. Вдруг слышатся крики: «Ура! Хоронят!» Все бегут к окнам. По улице несется ватага ребятни, а за ними новая похоронная  процессия. Теперь я вижу, как бабка Аня тоже бежит с пацанами перед гробом и вместе с ними тоже орет: «Ура! Хоронят!» Какие-то тетки суют ей пятачки. Потом я снова вижу старичка с бородой. Вокруг спящие родственники. Они храпят. Бабка Аня подходит к гробу и снова лезет пальцем в рот старику. Но тот сжимает десны так сильно, что аж дрожит голова. Баба Аня корпит над ним, не уступая: «Раззявь пасть, нехристь! – шипит   она, – Раззявь, сволота покойная! Деньги чужие, тебе говорят!» Она хватает деда и начинает его переворачивать и вытряхивать. Но никак мертвец не отдает пятачки. Тогда баба Аня отрывает старичку башку и выбегает на улицу. Там толпа матерей и жен. Они кричат: «Где мой пятак, Анна? А где мой!? А мой!» Баба Аня бросает бородатую башку на землю, та раскалывается, как копилка из гипса и пятаки катятся  со звоном в разные стороны. Я просыпаюсь. Слышен звон нового утра. На кухне что-то разбили. Там уже гомон и крик: «Это мой! Это мой!»

Однако сны это одно, а мужиков надо было по большей части действительно спасать. В нашей округе возле бетонного завода ютилась старенькая мебельная фабрика. Без дальних слов ясно, что производила она не викторианскую мебель. Но табуретки были крепкие. Парты в школе, где я усердно ненавидел всех учителей подряд, делались тоже на этой фабрике. Скажу больше, ряды кресел в кинотеатре «Родина», тоже были заказаны местным умельцам. Коллектив был давний, слаженный и немногочисленный. И если кто-то решал плюнуть сегодня на рабочий день и запить прямо с обеда, это значило, что идея принадлежит коллективу в целом. Ну, может быть, за редким исключением, которое составляли бабы. Они были заняты окраской производимой продукции. Мужской же состав весь был задействован в столярке. Политура и лаки, которых было в изобилии, шли на прямое употребление и на внутренние нужды. По прямому назначению шло значительно урезанное количество. Основная литровая масса использовалась на личные внутренние нужды. Лак выливался в ведро, а в это время на огне разогревался медный прут и, в раскаленном состоянии, опускался в ведро с лаком. Свернувшаяся масса, прилипнув к пруту, наматывалась на него и извлекалась из ведра, внутри которого оставалась та самая жидкость, спиртовое содержание которой, выпивали наши художники мебельной промышленности. Сколько их сгорело и отравилось на этом вредном производстве, точно не известно. Но однажды, упившись до изумления и передравшись на бытовой почве, народ остался без фабрики. Она сгорела вместе со всем содержимым склада готовой продукции, вместе с политурой, лаком и старым сторожем, принимавшим активное участие по абсорбированию клейкой лаковой основы от жидкости с градусом. Кстати, у него была борода и усы. И вполне возможно, что и он послужил бы для бабки Ани основой для создания пятикопеечной микстуры от запоев. Кто знает? Мне об этом ничего неизвестно.

…Лето перед школой я провел в деревне у родителей матери. Семья их была огромной. Свое хозяйство, огородище, корова, куры, утки, гуси. Куча разновозрастных детей. Но как-то все это общее головокружение было отрегулировано и расставлено по своим местам. В далекой деревне был все тот же коммунальный мир. Как говорили в ту пору: «Тоже мне, Москва! У нас своя Москва. Только дома пониже, да асфальт пожиже!» Жизнь, везде жизнь. Только, может быть, запросы другие, амбиции скромней, гонору поменьше, потому что времени почти нет свободного. Работа от зари до зари. А времени вообще тогда было больше, я в этом совершенно уверен. День был длиннее, больше успевали делать. «А теперь Бог день поубавил. Потому как все больше и больше делают люди злого, недоброго, вредного», – так сказала одна старушка в храме. Есть в этом большая человеческая правда.

По возвращению в город, узнал, что в доме нашем большие перемены. Главное – это то, что Актриса Вывиховна сошлась с Домкомом. «Нагло и назло, и прямо на глазах у всего дома» – так все говорили. Таисия была как кипятком ошпаренная. Чувств она своих не скрывала. Домком был из комнаты выдворен и обосновался у Вывиховны. Правда Таисия называла её «сучкой» и никак иначе. Условия, в которых находились, так называемые «молодые», были поистине невыносимы. С кухни Таисия их просто выжила. Два раза в кастрюлю с супом она клала дохлых мышей. Вывиховна от омерзения потеряла сознание, когда разливала суп в тарелку любимого. Теперь, опасаясь за здоровье, она варила сама, в комнате. В другой раз, пока она мылась в ванной, Таська заколотила дверь гвоздем, и бедная Вывиховна орала там час с лишним. Теперь Домком охранял её у входной двери.

Но главное, все бабы встали на сторону потерпевшей фиаско Таисьи. Сколько бы все это длилось, неведомо, только в одно прекрасное время, началось расселение. Из комнаток, где ютилось по три, пять, семь человек, нас стали развозить в отдельные квартиры.

Великое переселение, новая жизнь! И не важно, что по существу, все осталось по-прежнему и коммунальные отношения не исчезли и не изменились. Но начало той жизни, где все хаты с краю, было положено. Кстати, Вывиховна уехала первой. Уехала, оставив всех в шоке. Она утром вошла в кухню, выбрав момент, когда все были в сборе и, нагло ухмыляясь, сообщила: «Можешь забирать своего Домкома, Таисия. Увлечения проходят быстро. Кстати, – оглядела она всех не кухне и, выждав паузу, доложила, – До колен болтается, но не поднимается! Поэтому-то ты и злая такая, Таисия. Так что бери его взад. А я выхожу замуж за большого человека. Не в смысле, чего у него в штанах, а по положению. Вы еще обо мне услышите. Так что желаю счастья в личной жизни. И успехов в труде!» И, повернувшись на каблучках, вышла. А уже через час рабочие выносили её вещички, а она садилась в «Победу» и заливисто, показушно хохотала. Её сопровождал человек в солидном костюме и со злым желчным лицом.

Домком обратился к народу – с речью, где подверг обструкции свое увлечение, дал анализ случившемуся и вверил свою судьбу, и себя самого общественности. И сказал еще, что никогда не верил в черные силы. Но теперь, став невинной жертвой колдовства и бесовщины, открыто заявляет, что есть силы зла и он был околдован ведьмой. Речь имела широкий резонанс. Домком так искренне и чистосердечно каялся и даже всплакнул, что многие бабы стали кивать головой. Мужики, ясное дело, втайне были на его стороне, потому что почти у всех на стороне были дьявольские утехи и их тоже, не по собственной воли, околдовали ведьмы и колдуньи.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое