Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Папа

Дочь председателя. Елена Ульянова – о своем отце

Дочь председателя. Елена Ульянова – о своем отце

Тэги:

Я всегда была уверена, что отец меня обожает. Он все прощал и всегда был на моей стороне. Когда я была маленькая, папа был в этих длительных, бесконечных командировках, и у меня ощущение, что мы все время его ждали. Одно было на уме: когда папа вернется?

То, что я дочь Ульянова, мне скорее мешало, чем помогало: все воспринимали меня не как полноценного человека, личность, а как придаток к его имени.

И отношение нередко было эдаким пренебрежительно-презрительным. А для отца важно было, чтобы я выросла не просто дочерью, но самостоятельной единицей. Чтобы не только сама могла себя обеспечивать, но и состоялась как личность. И так он меня воспитывал. И в общем-то воспитал – в чем-то до крайней, даже гипертрофированной степени чувства собственного достоинства и полноценности.

В детстве я была оторвой. Полной лоботряской. В конце уже, в десятом классе, из 12-й французской спецшколы перешла в школу рабочей молодежи, 127-ю, знаменитую. Там со мной в классе Антон Табаков учился. Еще Женя Лунгин, младший брат режиссера Паши Лунгина, Саня Васильев, знаменитый ныне историк моды и вообще известнейшая личность, Толя Мукасей. Целое море детей писателей, художников… Весело мы там жили, тусовались! С Антошкой Табаковым и Денисом Евстигнеевым мы организовали «Клан детей знаменитых родителей» и постоянно мотались по всяким творческим домам – Дом кино, ВТО, Домжур, ЦДЛ… Маленький шустрый Антошка, «цыпленок табака», как мы его называли, громадный Денис и я посреди них, длинная и тощая. Нас все знали и всюду пускали…

Михаил Ульянов

И тогда мне совершенно не мешало то, что я дочь Ульянова. Это началось позже, когда я сознательно вырвалась из привычной актерской среды и погрузилась в среду чуждую, пытаясь сделать себе самостоятельное имя. Я рано начала работать, еще учась в Полиграфическом институте. А в редакциях журналов, в издательствах были свои кланы… Я долго чувствовала там себя абсолютно чужой, одно время это было чуть ли не трагедией, хотя вида я старалась не показывать. Отцу, по крайней мере, когда он интересовался моими делами. Кстати, я стала художником не по своему желанию. Я не любила рисовать и никогда не рисовала, как другие дети – цветными карандашиками или красками в альбомчиках. Но родители, отец, конечно, прежде всего, отдали меня в художественную школу, потом в институт – учиться на художника книги, тогда эта профессия была весьма престижная и высокооплачиваемая.

Поступила я по основному конкурсу. Но лишь курсе на четвертом почувствовала к этому делу вкус, стало понемногу получаться – какие-то книжки, проекты, я вкалывала...

Трудолюбие, работоспособность и чувство ответственности у меня от отца. Но, повторяю, прорезалось это далеко не сразу. Лишь с пониманием и жизни, и того же отца, который пахал все время… Дети должны видеть, что родители работают, это очень важно, это передается. Как профессионал я состоялась, добилась всего, чего только можно добиться в моем деле: главный художник, всесоюзные, всероссийские, международные выставки, творческие союзы… Я уважаю себя как художника. И в какой-то момент меня как творческую личность стал уважать отец. Я занималась офортами, а это многотрудная техника, связанная с кислотой, травлением, медью, печатью, но она мне безумно нравилась. Работала я всегда в реалистической манере, которую любил папа. Он не принимал абстракционизм, сюрреализм и прочие «измы»; в «Черном квадрате» Малевича видел лишь черный квадрат, не более. Хотя никогда не был категоричен, говорил, что, мол, может быть, не совсем понимает, надо подумать… Мои офорты он любил. Я ему их часто дарила.

Кстати, сначала, конечно, по молодости лет я хотела быть актрисой. Это был самый легкий, проторенный путь. Тем более что я почти в буквальном смысле слова выросла в театре, за кулисами – родители всегда меня брали с собой.

Михаил Ульянов

И вот, когда я, будучи подростком, в классе, наверное, восьмом, почти уже сформировавшимся в принципе человечком, мимоходом вякнула о том, что решила пойти в актрисы, меня пригласил к себе в комнату отец. Именно пригласил. Он был крайне серьезен. И часа, наверное, четыре рассказывал о горькой доле актрисы. Самым главным, чем он меня и убедил, было то, что актерская профессия крайне вторичная, зависимая. Особенно, конечно, для женщины. Актер, актриса сами ничего не могут сделать, будь они хоть семи пядей во лбу. Потому что всецело зависимы. В моем случае отягощающим обстоятельством было то, что я дочь Ульянова – это папа мне очень жестко объяснил. Он вообще, когда было нужно, говорил очень конкретно, очень жестко, не щадя ушей и самолюбия. И если в другом мире, в том же художественном, где я оказалась, мне тяжело было пробиваться потому, что, совсем меня не зная, ко мне относились заранее предвзято, то в театральном мире в то время быть дочерью Ульянова было равносильно заведомо профессиональному самоубийству! Подтверждений тому миллионы. Я имею в виду детей знаменитых артистов. Тот же Антон Табаков, который ушел из театра в рестораторы. Рая Этуш, у которой ничего не вышло на сцене, хотя она подавала большие надежды…

Я, кстати, в юности была дико зажатой, закомплексованной. Я не могла нормально, раскрепощенно себя вести, по-человечески разговаривать, особенно в компании, абсолютно терялась, когда просили, например, произнести тост…

И я помню, как отец учил меня произносить тосты, а у него это получалось грандиозно, слету…

Михаил Ульянов

Я часто ходила с ним на разные мероприятия, тусовки, как потом стали говорить. Мама не очень это любила, а я, когда повзрослела, шастала. И вот однажды сидим мы на вечере в каком-то зале – то ли в Доме кино, то ли в театре, точно не помню – далеко не в первом ряду, на сцене идет какое-то скучное действо, мы о чем-то шепчемся. И тут я краем уха слышу голос ведущего: «А теперь попросим на сцену народного артиста СССР Михаила Ульянова». А отец что-то рассказывает мне, не слышит. Я в бок его толкаю, мол, тебя, пап, зовут. И вот пока он шел на сцену – а выступать он точно не собирался и вообще, кажется, не знал, о чем идет речь, – он что-то придумал такое, что зал замер весь и потом долго-долго рукоплескал! Когда папа вернулся, я говорю: «Ну, отец, как же ты так выкрутился-то?» «Ты не понимаешь, – объяснял он, когда мы ехали домой в машине, – в любой ситуации, даже самой скучной, плачевной, безнадежной, главное – это придумать некий художественный образ, и на этот образ, имея мозги, наворачиваешь слова. Пусть маленький, но образ. Например, мчащийся паровоз, облако или белеющий вдали парус одинокий…» Чисто актерский подход. Я как-то постепенно усвоила отцовский урок. До этого, когда меня просили что-нибудь сказать, я краснела, бледнела и кроме невнятных междометий ничего не могла из себя выдавить. А потом стала сочинять образы, пробовать – и научилась. В «Собеседнике», где я работала, и сейчас в «АиФ» я оратор номер один, когда собираемся, главный наш говорит: «А теперь, господа, скажет Леночка Ульянова, уж как она скажет, никто не скажет!..»

Меня приглашали в кино, и не раз, но отец был категоричен. Против его воли я пойти не могла. В школе еще, помню, пригласили на фильм под знаковым названием «Ноль без палочки». Я прибежала домой радостная, гордая: «Меня в кино будут снимать!» Не тут-то было. Папа издевался потом долго: «Эх ты, ноль без палочки!..» В одном фильме, правда, я тайно от него все-таки снялась. В Ялте, в Доме актера, когда мы отдыхали там с компанией. Наш друг-режиссер снимал фильм «Дочь полковника».

Михаил Ульянов

С внучкой Лизой у Аллеи звезд, 2002 г.

 

Мы с Антошкой Табаковым сыграли там золотую молодежь, развлекающуюся на курорте. Фильм даже показывали – дерьмовый-предерьмовый! Зато в нем играл самого себя Валерий Леонтьев, тогда только начинавший… Прикольно было!.. А потом вместе с отцом я много выступала по телевидению, со сцены, научилась держаться. Папе я жутко нравилась, он гордился.

У нас в семье не было принято грузить друг друга проблемами. Когда у отца возникали какие-то вопросы, трудности, ему нужно было посоветоваться на кухне с мамой, я прекрасно это понимала и не лезла. Я с раннего детства помню: каким бы усталым, замотанным, расстроенным он ни пришел домой, вида никогда не показывал и на вопрос: «Пап, как дела?» неизменно отвечал: «Все нормально». Никогда, до последнего дня, когда ему было уже совсем плохо, ничего он на меня не выливал. «Все нормально…»

В последние годы, когда он стал считать меня ровней себе, а в некоторых вопросах даже сильнее, современнее, он мог мне что-то сказать, посоветоваться, даже попросить помощи… Но слабым он не был никогда.

В моей памяти два момента его абсолютного счастья. Первый – когда у меня родилась дочь, его, соответственно, внучка, единственная. Я лежала в роддоме на Ситцевом Вражке, совсем еще слабая, подумывала назвать ее Дашей, почему-то мне нравилось тогда это имя. И тут позвонил папа, он стоял под окнами, но я от слабости не могла даже подняться, чтобы на него посмотреть. Он чуть не рыдал от восторга. Я тоже заплакала. Папа спрашивает: «Ленка, ты все-таки Дашей хочешь назвать?» «Я же говорила тебе», – отвечаю. «Ты, конечно, подумай, – мягко так, осторожно говорит отец, – но знаешь, если бы ты назвала ее Лизой, в честь моей мамы, я был бы просто счастлив». И я, подумав, назвала ее в честь моей бабушки, которую не помню, потому что она рано умерла. Отец был таким счастливым, прямо светящимся изнутри, я его никогда прежде таким не видела. И Лизку потом обожал всю жизнь, даже больше, чем меня, хотя, казалось, больше невозможно!

И второй момент, когда я купила себе квартиру на Бронной, бывшую коммуналку, и долго-долго ее перестраивала, ремонтировала, и мы с папой постоянно все это обсуждали. Он рвался мне помочь, но я отказывалась. «Я сама, я сама», – твердила. Пытаясь опять-таки ему доказать, что я самостоятельная. Игра у нас такая была. Может быть, я и перегибала иногда палку, можно было о чем-нибудь и попросить, ему это доставило бы только удовольствие, как я сейчас понимаю. Но – игра есть игра. И вот в конце концов квартиру эту я добила. И решила показать папе с мамой. Устроить, так сказать, показательное выступление моей крутой самостоятельности. Я привезла их туда на своей машине, открыла дверь и… тут произошло такое, о чем я буду помнить всю жизнь. Вдруг папа достает из кармана множество вырезок – а существует примета, что в новый дом первой должна войти кошка, тогда дом будет счастливым, – готовясь к просмотру квартиры, он кривенько так, маленькими, видимо, ножничками, навырезал из разных журналов фотографии кошек. И даже булавочки с собой принес! Войдя в квартиру, он стал прикалывать на все стены этих котов и кошек…

Михаил Ульянов

С дочерью Еленой, 1999 г

 

Папа никогда ни в чем никому не мог отказать. Его постоянно о чем-то просили: играть бесплатные концерты – и он играл, хотя все остальные работали только за деньги; похлопотать по поводу квартиры – и он шел, хотя иногда даже плохо знал, за кого просит; устроить ребенка – и он шел, устраивал… А собратьям своим актерам вообще ни в чем не мог отказать, каждый божий день помогал. Мать орала, я его тоже долбила… Но он просто не способен был отказать.

Отец был демократом – по сути, от природы и рождения, еще задолго до официального назначения нас всех в СССР демократами. Он никогда не был диктатором, самодуром, деспотом, не навязывал свою волю. И если был против чего-то, то всегда аргументированно объяснял, почему. Причем объяснял очень тщательно, подробно, вдумчиво. И прислушивался к мнению оппонента, то бишь моему.

Что касается моих молодых людей, мужчин, то ему они могли нравиться или не нравиться, но право выбора он всегда оставлял за мной. Отец искренне считал, что это моя жизнь, мой выбор. Ему, конечно, было не наплевать. Он обожал меня и ревновал, естественно. Но этого не показывал. Мать могла чего-нибудь сказать. Отец – никогда.

Папа вообще был очень сдержанным, терпеливым. Когда в детстве я плохо себя вела, в чем-то была виновата, мать тут же начинала орать. А отец молчал – молчал раз, молчал два, три, пять, десять… Но иногда, когда с моей стороны был явный перебор, его прорывало. Он превращался в бешеного зубра, который носился по квартире и мог все смести на своем пути! Но никогда меня не бил. Мог только наорать. А это, конечно, было не самое страшное. Самое страшное – когда начиналась многочасовая воспитательная беседа. Он садился в кресло в кабинете, вызывал меня, что называется, на ковер и начинал прорабатывать. Говорил о том, как ему за меня стыдно, как я позорю его фамилию… И здесь уж я могла отвечать, не отвечать – ему было по барабану, потому что необходимо было выговориться, вылить все. Продолжались его монологи порой несколько часов! То есть, желая того или нет, но всей мощью своего актерского темперамента, энергетики, эмоций, таланта, который рыдать заставлял тысячные залы и многотысячные стадионы, он обрушивался на меня, маленькую… Однажды я даже сознание потеряла: сползла по стене и упала в обморок. Отец очень испугался, стал меня откачивать. А когда я пришла в себя, его самого от страха за меня впору было откачивать.

Отцу много дарили холодного оружия: мечи, сабли, кинжалы, кортики, мачете, шпаги. Все это висело у нас в доме на стене. И вот произошла страшная история, о которой писали в газетах. Один профессор, фамилии не помню, всю жизнь собирал холодное оружие. У него была дочка, уже довольно взрослая. И собака, огромная, дог, если не ошибаюсь. И вот однажды, когда дома были только дочь с собакой, к ним влезли. А воровать там было чего. И в результате эти грабители зарубили антикварными саблями и дочку, и собаку. И когда мой отец узнал про эту историю, то страшно испугался. Он тут же все со стены снял и спрятал в какой-то самый дальний ящик. Ни одного, даже самого крохотного ножичка на стене не оставил!

Я считаю, что «Ворошиловский стрелок» – это фильм про отца. Тогда вся пресса – а писали и спорили очень много – поделилась на два лагеря: за и против. Отец все воспринимал всерьез и сильно переживал. Дошло до того, что он стал даже оправдываться. И конце концов публично заявил, что сам бы так ни в коем случае не поступил. Но я-то, знающая отца глубиннее, чем кто бы то ни был... Он ведь эмоциональный, яростный был человек. Как в беспредельной любви, в обожании, так и в ярости, в неистовстве. Русский по-настоящему человек.

Папа был однолюб. Я всю жизнь, с первого мгновенья, что себя помню, росла в стопроцентной уверенности, что в мире нет ничего более надежного, стабильного, нерушимого, чем моя семья – отец с матерью. А это, понимаю теперь, трижды побывав замужем, дорогого стоит. Если б хоть намек был на какую-то неверность, в таком гадюшнике, коим является театральный мир, рано или поздно стало бы известно.

На машине я с ним всегда боялась ездить, разворачивался он на своей «Волге» с пятой попытки… С техникой он был не в ладу.

В конце папиной жизни у нас сложилась такая традиция: я, работавшая в газете, публиковавшей телепрограмму на неделю, увидев какой-нибудь его фильм, звонила, сообщала. И они с мамой, отложив все дела, садились вдвоем и смотрели, от начала и до конца, чего раньше почти не случалось. И потом я должна была обязательно позвонить и высказать свою точку зрения, хотя этот фильм прежде видела раз двести. Надо было сказать: «Молодец, дед! Вот там здорово, просто потрясающе!.. А здесь как-то немножко странновато…» Непременно все подробно надо было обсудить, будь это даже «Добровольцы» или «Председатель».

Отец был и остался для меня самым лучшим. У него была безмерная ко мне любовь. Такой любви не было больше ни у кого. Он был необыкновенно добр, не только ко мне, по жизни. Он был крайне порядочен. Притом порядочен не на показ. Он просто физически не мог совершить непорядочного поступка. Я бы в определенных ситуациях совершила, клянусь! А он не мог. И был он опять-таки безумно верным…

Он был очень хороший человек. Вернее, есть. И пока буду я, будет он со мной. Мы с ним никогда не разговаривали так, по душам, сердечно, как теперь.

 

Записал Сергей Марков, фото: из семейного архива

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №121, 2008


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое