Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Обзоры /Дежурный ревизор

ФЕСТИВАЛЬ «КОЛЯДА-ТЕАТРА» на Страстном. «Большая советская энциклопедия»

ФЕСТИВАЛЬ «КОЛЯДА-ТЕАТРА» на Страстном. «Большая советская энциклопедия»

Тэги:

Вторая премьера Коляда-фестиваля  «На Страстном» – камерного формата для троих исполнителей, теперь уже по пьесе самого Николая Коляды. Интересно сравнить камерный спектакль с большой формой, оценить, так сказать, разницу масштабов, воздействия, но важнее оказалось другое. На десятой минуте стало ясно, что ни в одном виденном мной спектакле ни один режиссёр не использовал талант актрисы на такую глубину, как это сделал Николай Коляда. Первые десять минут я разглядывал дикую сибирскую деву в очках и бабушкиных колготках типа хабэ, говорящую грубым басом и думал – когда Коляда успел добыть новую актрису, потому что кто же из его заслуженных артисток согласится играть эту Веру, этот коматоз. Через десять минут по профилю, по блеску глаз сообразил – это самая что ни на есть заслуженная артистка РФ Ирина Ермолова. Но как она изменила голос, сам тембр голоса, откуда взялись угловатые детско-девические жесты при коренастой походке таёжного охотника-промысловика? Вчера же она была остро-сладкой Мариной Мнишек, преисполненной женской льстивой грацией и глубоким грудным бархатистым тембром. 

Очень мало в театре этого осталось – центрального превращения самого актёра, а ведь от этого зависят все другие аттракционы: сценографические, свето-звуковые, костюмные и прочие бутафорские. Если нет техники внутренней «шизофрении», раздвоения личности, «большого» театра  просто нет и быть не может. А что есть? Есть читка, танцы, песни, этюды, плохое лицедейство и главная подмена театра – киноэкран, который стали водружать на сцене почти везде. Очень трудно теоретически отличить наигрыш от правильного, театрального раздвоения личности, которое только и можно назвать искусством. 

фестиваль Коляда-театра

В одном из романов Кастанеды описан важный приём превращения в  «сталкера» и этот приём насквозь театрален, потому что «сталкинг» – суть магии театра. Надо всё бросить и намеренно поработать годик в совсем непрезентабельной профессии, дворником, няней или даже посудомойкой. Чтобы стать другим, надо избавиться от собственной важности. Потом этот опыт свёртывается в возможность мгновенного изменения личности. Чтобы не наступило «ку-ку», надо тщательно следить за собой, в смысле – выслеживать. Представьте, если актёр каждый вечер становится другим, то есть «игра его огромна», как написал Захар Прилепин о Леониде Леонове. Что, тогда он сталкер? Но нет, слишком это опасно, поэтому это игра, а не превращение, это театр, а не шизофрения. И всё-таки, при полном контроле выслеживания, превращение в «другого» превратило бы и зрителей в каких-то «других». Произошло бы то, о чём мечтал Ежи Гротовский и Михаил Чехов, а Карлос Кастанеда называл «сдвигом точки сборки». И вот на пути к такому возможному, чаемому Антоненом Арто «театру жестокости» (жестокость, жёсткость к себе – возможность творчества), находится Ирина Ермолова и её «тренер», уральский КК. В отличие от аргентинского КК наш Коляда режиссёр, а не шаман, но кто его знает… 

На сцене каждые пять минут включается магнитофон и песня Леонтьева начинает своё «ку-ку». Вера мечется, блажит басом частушки и пионерские считалки, обзывает девушку Вику (Василина Маковцева) тётей Мотей, пугает Вику и Артёма «неадекватом» и хронически повторяемой поговоркой – жизнь прожить не поле перейти. И палец, знаете, эдак по-старообрядчески загибает. Эге, так ведь на многих спектаклях они пальцы загибают указательные. Раскольничий скит, честно слово! А энциклопедию Вера называет энциклопом. 

фестиваль Коляда-театра

 Тётя Мотя напивается вдрызг, прыгает на железной кровати и кричит пронзительно: «Замуж хочу, замуж хочу! Твари! Ё..ный твой стос, Тёма?! Я устала, б..ть, от нищеты! От зарплаты до зарплаты! Я устала от борщовых помидоров! И мужиков нет – потому как они все, как общественные туалеты: либо засранные, либо уже занятые!». Этот крик у нас жизнью зовётся, Вика бьется об лёд, как любая тридцатилетка, но вот Вера совсем иная тридцатилетка. Она воплощение полного «дауншифтинга», блаженство юродства ей досталось от рождения. Поэтому она сталкер, не из романа аргентинского КК, но из фильма Тарковского. Хочет Вика выдуманное наследство бабушки получить – пожалуйста, золото-бриллианты собраны Верой со всех мёртвых бабушек района, ведь она – работник зловещей фирмы «Соцзащита». Илья Белов играет смазливого «дурашку», каких любят соблазнять все Вики страны. Баушка-то померла, квартира отошла «соцзащите» и сдаётся под свидания, вот Артём и пришёл, сняв кольцо, как это делают мужья страны. Вера признаёт Артёма за Серёжу, будущего мифического мужа, и хватается за топор – никуда его не выпустит теперь, и ведь не выпускает, Артём кончает спектакль на балконе, в завываниях. Каждому своё, Вике – золото, «дурашке» – ледяной балкон. 

Финал, Верина молитва-заклинание – зажиганием спичек, считалками и детдомовскими песенками, её лицо к небу, покрытое платом бело-огненным – это, конечно, настолько мощно, что «вспоминается» нечто древнее, пугающее, не от мира сего.  Она, как и Вика, хочет выйти замуж, отдать девственность Серёже из детской мечты, но финальная сцена делает её невестой совсем другого Существа, который зажигает спички после смерти каждого Артёма, Вики и Веры, чтобы показать им их жизнь и всё то, что не сбылось при жизни. Пою про себя, громко хлопая актёрам одной рукой, другой вытирая набежавшую слезу: «Всё, что не было со мной, было и прошло». Или нет, лучше вот это спеть: «Трынди-брынди, балалайка. Под столом сидит бабайка. У бабайки усики! Золотые трусики!»

фестиваль Коляда-театра

Фото автора


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое