Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Антон Адасинский. Надо уничтожать собственную значимость

Антон Адасинский. Надо уничтожать собственную значимость

Тэги:

Вместо эпиграфа

Первая попытка взятия интервью у Антона Адасинского вылилась в микропьесу абсурда. И дело здесь не в смысле, а в том, что он не рассказывает, но показывает.

 

Д.:— Здравствуйте, Антон.

А.:— Здравствуйте.

Д.:— Скажите...

А.:— Подождите, можно я спрошу? Вот нам сейчас говорить, потом вам писать, потом править, а кто будет читать? Есть люди-то?

Д.:— Хороший вопрос. Надеюсь, ваше имя привлечет народ к буковкам на дисплее...

А.:— Надо их завлечь. Например, написать строго, что все персонажи в нижеприведенном интервью являются выдумкой автора и ошибкой журналиста и совпадения имен и событий — случайны...

Или, что не просто так в тексте фигурируют только мужчины (кроме Пифагора), не прост даже абстрактный священник в конце.

Д.:— А в конце будет священник?

А.:— Да. На этом мы закончим. 

Антон Адасинский

Фото: Елена Яровая

 

 

— Кто зритель театра DEREVO? 

— Совершенно разные люди. Например, подходят после спектакля «Once» в Красноярске два огромных простых человека со страшными лицами и спрашивают — так он что, помер или заснул? — заснул, отвечаю. Тогда один другому — я тебе что говорил? А ты со своей тоской вселенской — умер да умер. 

— Гитары старые продолжаете скупать?

— Не только гитары, вот вчера в Питере на развале купил абсолютно новый, в масле, «Зингер» 1903 года в деревянном футляре (дает мне понюхать паспорт машинки, с готическим шрифтом и с пятнами дореволюционного масла). На развале спрашиваю — сколько? Хозяин «Зингера» смело так (Антон показывает, насколько смело) — две двести. Пригляделся ко мне и сказал — да что там, надо поправиться по-быстрому, полторы и забирай. Пришел я домой, прошил кожаные штаны, машинка даже не чихнула.

А старые гитары накачаны энергией людей и музыкой. Покупаешь гитару, ремонтируешь и играешь то, чего бы сам не придумал никогда. Сейчас у меня 16 гитар, самая старая из них — 1890 года.

Причем началась эта мания года три назад, когда болела нога и я не мог танцевать три месяца. Вот и исполнил детскую мечту, фендеры-то я всегда рисовал и выпиливал из фанеры. 

Антон Адасинский и группа DEREVO, когда приезжают на «Золотую маску» в Москву, всегда участвуют в конкурсе «Эксперимент». Им рукоплещет театральная Европа, несколько спектаклей были отмечены высшими призами на Эдинбургском и прочих фестивалях. В 2007 году «Кецаль» получил «Золотую маску» в номинации «Новация». Но Антон Адасинский не останавливается — восстанавливает легендарную, насквозь театральную, соцартовскую группу «АвиА», снимается в фильме «Фауст» Сокурова, получившего «Золотого льва» в Венеции, снимает свои артхаусные фильмы на 16-мм пленку, пытается нащупать и даже восстановить наши связи со Средневековьем путем освоения классической комедии дель арте — в спектакле «Арлекин». Во всех же предыдущих выступлениях группа DEREVOпогружала зрителя в состояние, которое сами лицедеи называют «трещина между мирами». Если выделить самое интересное в их творчестве, придется признать, что главное в группе DEREVO— это попытка «дневного» контакта с образами сна, трансляция архетипов в дневное сознание зрителей. Антон Адасинский этого и не скрывает.

Антон Адасинский

"КЕЦАЛЬ-2. Ноев ковчег", фото: Наталья Крымская

 

— Как вы все-таки почуяли, что опять приходит время «АвиА», анти-вокально-инструментального ансамбля, что надо опять показывать людям музыкально-театральный «комсомольский обком»?

— Это не я почуял, это Коля Гусев. Вот у него чутье, говорит — давай все сделаем без изменений, с тем же белым глазом, с тем же белым словом, с такими же физкультурницами. Нет вопросов, всегда готовы! (показывает пионера-ленинца). Отрепетировали, вышли на сцену молодыми ясноглазыми комсомольцами и — всеобщий обморок.Они же сегодняшние, им 21 год, от этого крышу и срывает. Как построились, в пиджачкахи алых галстуках, как выставили нацистско-комсомольские руки — рок-н-ролльных дедов в зале, помнящих первое «АвиА», прямо назад качнуло — вот оно, пришло опять, 2037 год на носу. 

— А в чем новизна реинкарнации?

— И тогда, и сейчас новизна в том, что это предельно далеко от рок-н-ролла, от модных псевдопротестных песен. «АвиА» подтверждает и укрепляет Великое и Нерушимое, которое под этим грузом рассыпается. Надо восемь президентов избрать, пусть играют между собой четыре на четыре. Куличики не запретишь... 

— Давайте от мрачного к светлому перейдем. Вы даже с детьми делали культовый спектакль «Once»?

— Это для меня был шок. Думал, получится поделка, костюмированный школьный утренник, а они совершенно чудесные оказались. Никаких мобильников, все знают назубок без бумажек. Мы с ними цацкаемся, думаем, это дети — девочке 15 лет, купидону девять, другим по 12, — а они взрослые, сложившиеся люди, работавшие на репетициях по восемь часов в день. А потом вышли в большой зал, с большим шоу, звуком, декорациями, светом. Я говорю — постою тут, за кулисами, подавать реплики, помогать буду, если забудете. На что тут же услышал — а тебе что, тоже из-за кулис подавали, наблюдали и контролировали? Они вообще устроили собрание и запретили нам стоять за кулисами! И вообще, говорят, идите по улице погуляйте, не сидите в зале, а то мы стесняемся. Сами все сделали! Ни единого прокола, ни единой просадки, все в точном тайминге. Я вышел на сцену в конце и чуть не заревел. 

В Чехословакии в 70-х провели эксперимент. Студенты-спортсмены должны были разыграть роли детей — запомнить и в точности повторить галдеж и беготню детей от шести до двенадцати лет. Студенов хватило на полтора часа, и они упали бездыханные. Дети-прототипы же без устали носились восемь часов. Как вернуться в детство? Как вы десятилетиями поддерживаете физическую форму?

— У детей нет усталости, зато в них всегда плещется море адреналина. Я не то чтобы поддерживаю форму, но всегда прячусь от того, что эту форму может подкосить. Ходьба по улице, сидение в кафе, а особенно — бессмысленные разговоры, это все подкашивает. Телеящик, журналы, интернет — забыть. Лучше сидеть в театре, читать книжку (о чем это я?) или играть в лото в рюмочной.

Театр для меня — самый тяжелый и любимый способ прятаться от обессиливающей реальности, это основание для любых тренировок и сохранения формы. 

Антон Адасинский

 "КЕЦАЛЬ-2. Ноев ковчег", фото: Наталья Крымская

 

— Можно это все назвать дзенско-кастанедовским термином «неделание»? 

— И да, и нет. Но нужно обязательно это назвать каким-нибудь термином. Я думаю, это близко к африканскому Луризму — «пересчету орешков».

Через вас я говорю с людьми, хорошо понимающими трудовой лексикон, так сказать.

На этот счет меня очень хорошо научил Ежи Гротовский: если в пяти предложениях не можешь объяснить спектакль, то это не спектакль. И вот я долго учился, чтобы объяснить в пяти предложениях спектакль «Кецаль». 

— То есть сам Гротовский слов «дхарана» и «самадхи» совсем не применял? 

— Нет. Он говорил простые вещи, но в волнующих комбинациях. Ваш голос есть река, хождение по реке как по собственному голосу — это ощущение омывания ног и ощущение тяги вдаль, вслед за рекой. Метафора понятна, есть только река-голос-река. А сделать неимоверно трудно. Но ценно то, что он обходился без эфирных ветров.

Так что стоишь в воде по щиколотку, твой голос отражается от воды и уносится с рекой вдаль, они есть одно — волна голоса. Простое хорошее упражнение. Только это надо делать, а не говорить об этом. 

— Антон, извините за пафос, но он искренний. Что такое ваш мощный, золотомасочный, «двухсерийный», метафорический, метемпсихический, метаморфический «Кецаль» — прощание с огромным периодом личной и даже мировой жизни? Что такое это ваше прощание с древним пернатым змеем Кецалькоатлем, с доном Хуаном, что вообще это было такое?

— Кастанеду надо читать в переводе Максимова, это совсем другая энергетика. Масштаб воздействия Кастанеды на людей колоссальный. Если не только читать, но и поделать упражнения с водой, со свечкой, с зеркалом, погрузиться в пересмотр собственной жизни, в уничтожение собственной значимости — эффект гарантирован. У нас вот Олег Жуковский особенно тренируется, уменьшает каждый день собственную значимость — уже 50 кг весит.

Он становится все смешнее — только появляется в дверях, и всем смешно, потому что ему совсем ничего не важно. Ему не важен театр, выступления, поэтому он все делает безупречно, без старательности и напряжения. Пообрывал жизненные якоря, стало легко и пришла веселая отрешенность. 

— Это все хорошо, но жутковато. Помню, во время «Кецаля» в Театре Луны зрители сидели завороженные, но несколько тетенек в ужасе убежали. И потом, как же вы все-таки пришли после такого к комедии дель арте? 

— Чтобы делать что-то другое после максимально возможной выкладки всех сил и умений на «Кецале», надо разрушить ту стену, что мы выстроили между зрителем и DEREVO.

Теперь, чтобы делать людей не просто веселыми, но счастливыми, двери надо приоткрывать пошире. Так получился спектакль «Арлекин». Мы дошли до совершенства в каком-то смысле — в движении, свете, звуке, картинке. И задумались: а что если взять совсем другую технику движений, древнюю и трудноисполнимую. Сразу пришла мысль о commedia dell'arte. Причем взять не разговорный жанр, блестяще прописанный у Стреллера и Гольдони, а площадной, молчаливый, динамичный вариант, чтобы всем окружающим с кружкой пива было все понятно. И вот оказывается, несмотря на то что мы бегаем и прыгаем совсем неплохо, придумать трехминутные скетчи в стиле дель арте невероятно трудно. Вернуться к цветку и девушке в окошке оказалось так сложно, как мы и представить себе не могли.

Наши работы стали более открытыми. Нам пока с этим хорошо. Пока… 

Антон Адасинский

"Toten Tanz", фото: Carola Fritzshe
 

Посмотрел коротенькие отрывки ваших тренингов. Кроме большой интенсивности процесса там звучит важное слово — саморежиссура. Это совершенно противоположно методам обучения в театральном вузе.  

— На видео тренингов DEREVOбыть не может. Есть фрагменты мастер-классов. А это эпиграф. Кто заинтересовался — найдут, приедут и останутся работать. Тогда и будет тренинг. 

— Антон, вот еще загадка — что такое НГТ (нуль-гипотеза-теория), какие практические вещи вы взяли оттуда, из слияния буддистических идей с математикой? 

— Не впрямую через творца нуль-гипотезы-теории эстонца Рамма Михаэля Тамма, а через Вячеслава Гайворонского, понимающего, что читать, лучшего джазмена СССР, у которого я учился философии ритма и музыки. Так вот, он написал трактат «У врат храма». Там он перевел систему Рамма Тамма в систему звука, вибрации и ритма. Если все звуки уложить вместе, получится линия звука, из которой нам ничего не удастся услышать, сплошной белый шум. Поэтому, какую бы сетку ритма мы ни наложили сверху, все будет абсолютно точно. Это значит, что если мы будем вырезать из линии белого шума куски, оставлять пустоты, то мы получим «дырявый шум», принадлежащий наложенной сетке. В нашем случае хаос часового спектакля не подлежит ритмическому анализу, но он ритмизируется нашим внутренним состоянием. Состояние динамической медитации позволяет выстраивать ритм, невзирая на разные длинноты разных сцен, чувство лакун в белом шуме позволяет где-то прибавить, где-то убавить скорость, распределяя ритм на весь час спектакля. Если ты ритмичен, выстраивается правильный тайминг в спектакле и, что характерно, в жизни.

Другой ритм приводит к другому сознанию. Перемена ритма приводит к другому персонажу. Я должен жить на сцене свободно и в метрономе 40, и в 200 так же легко, как мы живем в 60. 

— Вспоминаются системы учителей танцев — Жак-Далькроза и Гурджиева. Вы же в Германии прямо в доме Далькроза обосновались? 

— Да, все там, в Хеллерау под Дрезденом. Представьте, как его костерили родители девочек, приходящих домой притоптывая, левой ногой на пять, а правой на семь, не говоря уже о несинхронных руках и голове. Эти ансамбли девушек в белом, колеблющихся и поющих в разных ритмах, — были грандиозны. 

— В давнем фильме «Рок» Учителя все было понятно с героями поколения истопников и киномехаников: Гаркуша, Гребенщиков, Цой и Шевчук выглядели простыми и всем понятными питерскими самородками, рассказали о себе и показали песни. В вашем же эпизоде не только спели, но приоткрылась мгновенная дверка в какую-то тайну процесса творения, в засекреченный метод делать искусство. Что такое, например, это ваше упражнение — под бой барабана, попеременно, то сохранить на секунду ритм несчастья, то сразу впасть в ритм счастья? Что такое ритм эмоции?

— Услышать такое объяснение — все равно что слушать по радио лекцию Брюса Ли о структуре кун-фу. Проще показать (показывает)...

Должна открыться детская, ребяческая машинка, когда ребенок заплакал, через секунду засмеялся и тут же заснул. Вот вам и будьте как дети. Чем мы от них отличаемся? Мы все заранее знаем — это не больно, а это не страшно, а это пройдет — знаем, мол, научены. 

Вы чувствуете себя продолжателем дела Гротовского? 

— Мне бы хотелось так считать. Но, наверное, нет.

Они там, в Понтедере, репетировали 11 лет один спектакль. И вот, когда мы встретились в 1998 году, мы для них, пятерых, показали свой спектакль, а они нам — свой. Конечно, когда они запели — мы изменились. Возможно, навсегда.

Они добились того, что звучало, излучало все тело, кости запели. Он говорил нам много чудесного и делового — что мы все чистые практики, а он начал бесконечный эксперимент, который кто-то неизбежно продолжит. Одно мне жаль, что он не поездил в последние годы жизни побольше по миру, не заложил при жизни точки роста в других местах. Кто знает, что бы произошло. Все равно есть ощущение, что что-то продолжает расти. Это был огромный праздник для нас, эта встреча. 

Антон Адасинский

"Арлекин", фото: D. Hartwig
 

— У Лени Федорова песня есть: «Завтра я еще не умру, но кто его знает, завтра это о-о-о-о. Летел и таял». Вы работали с танцовщиками, больными СПИДом?  

— Да. И повтора не было. Все сильные вещи удается делать только один раз. Мы выступали однажды в клинике для детей с компьютерной зависимостью. Это целая больница детей, не могущих жить без мышки. Они орут и кусаются, если у них отбирают мышку. Это дети, с пяти лет непрерывно играющих, спящих с джойстиками. 

— Какие-то сплошные «Хищные вещи века» Стругацких. 

— Да. Налил ванну, кинул таблетку от комаров, выпил стакан, вставил гетеродин в транзистор и откинулся в бесконечный кайф. Как это все описано там тремя словами — ласковый зайчик света скользнул по дну сознания, и я понял, возврата нет. А дрожка? Синие, агонизирующие в экстазе тела с выпученными глазами, раззявленными ртами, на дискотеке под каким-то низкочастотным облучением. Рэйв в Лахте. Есть пророки в нашем отечестве. 

— Вы не плетете нить Ариадны, не оставляете крошки на пути идущих за вами — ничего не записываете на видео?  

— Все это тихо лежит на полочке. Жду развития технологий. Что-то типа большого телевизора метра два высотой с входной дверью вовнутрь. 

— Кино собираетесь дальше заряжать своим участием? Я имею в виду не только жутко-домашний образ вашего ростовщика-марсианина в фильме Сокурова. Отличный театральный артхаус на пленке 16 мм «Юг. Граница» вы и сами сняли.

— «Юг» оказался не в формате, длиннее, чем короткий, короче, чем длинный, поэтому на фестивали он не вместился, только на оф-программы пошел. Это кино снимал и монтировал наш художник по свету, такой вот универсал. Я его спрашивал — почему горизонт завален, а он — так бутылка-то прямо стоит. Так и получается артхаус. Задумали новый фильм «Doppio», саундтрек к нему я написал с PositiveBand, диск уже выпустили. Осталось снять. 

— Каков ваш вклад в японское Буто? 

— Красивейший вопрос! Это сильно до нас произошло, еще в 1959 году. Сначала акции, сумасшедшие акции, а когда все стало зрелым и крутым, появились названия, много разных групп — эти более голые, эти более страшные, эти более белые, эти неподвижные, эти падают со скалы, но два человека были главными и лучшими. Один, Татсуми Хиджиката, умер в 1986 году, другой, Кацуо Оно, умер в 101 год четыре года назад. Вот все Буто с ними и осталось. Все попытки передать учение, хотя никто не имеет права передавать учение, все это полная лабуда. Наше участие или счастье только в том, что Кацуо Оно назвал нас русским Буто, потому что наша искренность и энергия относятся к этому стилю. Он в Праге гостил у нас — очень конфеты любил.

Поэтому нас в Японии и приняли эти люди, их последователи, мы подружились, стали переписываться, обмениваться мастер-классами, а потом взяли и привезли на питерский фестиваль «VERTICAL» восемь лучших буто-танцовщиков. Вот это было отлично, это были дни! В Буто нет бессмысленных движений, в отличие от всевозможных дансов.

Упражнения Буто мы знаем, технику мы знаем, но у нас своя дорога. Хотя к рису вот привыкли. 

— В балете Шемякина «Щелкунчик» вы очень странно выглядели на фоне приукрашенных толстинками, горбиками балетных людей. Казалось, через такой антураж они стремились не столько к Гофману, сколько к раскорячистым таким движениям, которые для вас естественны на сцене. Но даже на фоне стремительного, правильного балетного танца ваши движения были объемнее, энергичнее и приковывали взгляд. В чем тут дело?

— Я хорошо слышу музыку и ритмично живу на сцене, поэтому кажется, что зародыши моих движений есть сами эти движения. Если они работают на сильной доле, я акцентирую слабую долю, если они на восемь, я на шестнадцать. В триольном режиме часто. То есть я использовал метаритм для графической выпуклости и видимости на сцене. Моя хореография там основана не на пластике и растяжке, но на ритме. Мои движения утопали во множестве мелких долей, мелизмов. Внутренне напряжен, в ритме 210, плечи вибрируют, а внешне неподвижен, это создает эффект. Получается, если бы мы не занимались упражнениями Гурджиева и метрономами Дубинникова и Рамма Тамма, я бы не стал Дроссельмайером. Вот тебе и первая любовь Гофмана.

Не обязательно изучать «48» Пифагора. А вот барабанить надо каждый день. И когда-нибудь барабан все расскажет. 

— Спектакли в церквях показываете? 

— Да. В Германии они зовут нас в церкви. Рады очень, что люди приходят — и многие первый раз.

Там можно делать все что угодно, плясать голыми и чистыми. Была огромная акция у нас — Тотентанц. Это такое счастье и свобода, когда они убирают все стулья, закрывают алтарь бархатными тряпочками, Христа берут подмышку и уносят. Пространство-то это все равно звенит, и требует, и ведет. Если правильно относиться к миру и церкви, то любой священник скажет — ребята, вы делаете серьезную вещь. Аминь. 

Антон Адасинский

"Toten Tanz", фото: Carola Fritzshe

Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое