Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Долги своего отца. Диляра Тасбулатова – о диссидентах японских

Долги своего отца. Диляра Тасбулатова – о диссидентах японских

Тэги:

…Когда смотришь, как у нас преследуют гения – ну по его смерти, разумеется, при жизни-то кому они нужны – так просто оторопь берет. Всюду залезут, найдут его родственников-свойственников, и самых дальних в том числе, с личной перепиской не церемонятся, затем, хорошенько обмусолив в академических пенатах, отдадут еще и на растерзание желтой прессе, где уже какой-нибудь «вредактор» понесется по коридору с обложечным «выносом» на утверждение: последняя любовь Бродского? незаконнорожденный сын Тарковского? откровения любовницы Янковского?

Ну и так далее, и тому подобное.

До тошноты и отвращения.

Помимо полуграмотных борзописцев бедный гений становится, стоит ему отойти в мир иной, легкой добычей поклонников, с их провинциальным пылом и неумеренным пиететом, не допускающим возражений.

Все это на наших просторах не ново, даже писать об этом как-то неловко: как говорится, все это – трюизм, общеупотребительное место, штамп…

Однако стоит расширить горизонты и взглянуть «поверх барьеров» – в сторону, скажем, Японии, – как наша отечественная глупость по отношению к великим людям покажется, как это ни странно, чуть ли не национальным достоянием.

Ибо в Стране восходящего солнца, как выяснилось, гениев не только не чтут, нисколько ими не интересуются, но еще и третируют – как при жизни, так и после смерти: слава японца, если перефразировать старинную тюркскую поговорку, лежит в чужой стороне.

Совсем недавно (считай только что сошла с поезда Минск–Москва) я убедилась в этом воочию: слава великого японского режиссера Сёхея Имамуры, дважды осененного «Золотой пальмовой ветвью», то есть высшей наградой Каннского фестиваля, будто переместилась, как какое-то ментальное тело, прямиком в Белоруссию, в Минск, где проходила ретроспектива его фильмов.

Сёхей Имамура

Сёхей Имамура

Причем, заметьте, фильмы были преимущественно документальные, невероятно длинные, двухчасовые. Разумеется, мастеровитые, иной раз близкие к гениальности, но все же документальные. То есть для восприятия так называемого простого зрителя, которому подавай внятный сюжет, желательно незатейливый, довольно сложные.

Тем не менее зал кинотеатра «Центральный», где проходила ретроспектива, каждый божий день, всю неделю, был заполнен до отказа, к вящему, между прочим, изумлению младшего сына режиссера, Хиросукэ Имамуры, прибывшего в Минск с фильмами отца. Продюсера, взявшего на себя нелегкий труд возглавить студию после смерти родителя и, как Хиросукэ-сан говорит, отдать все долги отца, которых у него накопилось немало.

Вдумайтесь: у нас сыновья и дочери получают наследство (если родитель, скажем, был не последним человеком), а не раздают долги; причем наследство это измеряется не только в квартирах, дачах, или бриллиантах, или не знаю там, в чем еще, но и в особом пиетете, каковым окружают детей гения, перешептываясь и указывая на него уважительно. А тут – с точностью до наоборот: Хиросукэ-сан, когда немного оклемался от перелета, пиетета, от полных залов, вдруг с горечью сказал мне, что, мол, много узнал нового про отца, много нового, коль скоро в далекой стране, в непонятной для него Восточной Европе, люди испытывают к нему такое уважение...

Поражен он был и уровнем местной интеллектуальной элиты: передал мне в последние дни через переводчицу, очаровательную Ёсико, что, дескать, счастлив познакомиться с Игорем Сукмановым, маниакальным, иначе не скажешь, киноведом-эрудитом; что давно не испытывал такого прилива энергии от нашей открытости (в Японии люди очень сдержанные, скованные, а я обнаглела до того, что рассказала ему пару наших дембельских анекдотов, довольно непристойных); ну и так далее, и тому подобное…

Мы, надо сказать, тоже многое узнали: скажем, печальная судьба Куросавы нам известна (соотечественники довели до того, что хотел покончить с собой, так и не признали – до сих пор! – ни его величия, ни вклада в мировую культуру); судьба Сёхея Имамуры ничем не радостней… И снимать не давали, простой иногда длился десятилетиями, и нисколько не обрадовались аж двум, как я уже говорила, «Пальмовым ветвям», а за документалки, которые Имамура-сан снимал в отсутствии денег на постановочное кино, чуть вообще не лишили профессии.

Между тем «эффект Имамуры», резонанс, своего рода эстетическое землетрясение, пошло волнами, добравшись и до наших бескрайних просторов. Сотрясая «основы», на коих покоились вкусы привыкших к соцреализму граждан…

В 1988-м, сравнительно недавно, тогда еще советские прокатчики осмелились на радикальный шаг: закупить шедевр Имамуры «Легенда о Нарайяме» – тот самый, за которого он и отхватил свою первую «Золотую пальму»; фильм, о котором, как любили писать в тогдашних газетах, «ведутся споры». Это уклончивое выражение на самом деле было стыдливым эвфемизмом натурального скандала, который разразился вокруг этой картины, живописующей некое мифологическое место на Земле, докультурное, дохристианское, добуддистское и вообще «до» – до понятия Добра и Зла. Место, где престарелых родителей отправляли далеко в горы без еды и питья – умирать от жажды и голода, ибо еды не хватало на всех, а молодым у нас, как говорится, всегда дорога…

И поскольку авторитет кинокритика – как властителя дум – был еще довольно велик, скандал, как это ни странно прозвучит в наши дни, был умело погашен лично Андреем Степановичем Плаховым, написавшим в сверхпопулярной тогда «Литературке» блистательную статью. Толково, умно, без снисходительности и снобизма разъяснявшую, что фильм Имамуры – не порнография о дикарях (там были и сцены секса, довольно откровенные, даже и с животными), а картина о… пробуждении человечности.

Хиросукэ Имамура

Хиросукэ Имамура

И все уважительно замолчали: коль скоро сам Плахов так считает, то что уж там… Пусть себе…

Японцы, как выясняется, гораздо более косны в своих заблуждениях: чуть ли не каждая картина Имамуры, даже безобидная (и радикальная, возможно, лишь по форме) документалка «Испарившийся человек», вызывала у него на родине «неоднозначную реакцию».

Кстати говоря, японский менталитет, которым мы так восхищаемся, это коллективное, в полном смысле слова, подсознательное (всем миром, вместе, никто не выделяется, строем и шагом), в Японии до сих пор – со времен культа императора – очень ощутим. «Вертикаль власти», доведшая, как вы знаете, Японию до поражения во Второй мировой и бомбежек Хиросимы и Нагасаки, ощущается, как и в России, на бытовом уровне, на подкорке. Вплоть до того, что жестокость, в соответствии с самурайским сводом правил «Бусидо», до недавнего времени полагалась особой доблестью: один из героев имамуровской документалки, которого он допрашивал в течение долгих лет, сняв о нем две картины, рассказывает о чудовищных расправах над пленными, детьми и женщинами, не дрогнув…

В определенном смысле этот самый герой, бывший солдат, – повседневность Японии, человек из толпы, а режиссер Имамура – интеллигент, «внутренний эмигрант» и инакомыслящий, то бишь «чужой», «не наш», не японец…

Да и сын Имамуры, Хиросукэ-сан, сорокалетний породистый красавец, которого так и видишь в самурайском платье, – тоже интеллигент, не наш, не свой…

Оба они – старший по рассказам, младший воочию – напомнили мне двух героев «Сумеречного самурая», фильма Ёдзи Ямады, другого японского гения. Старший, Сёхей, судя по всему, был отчаянным ниспровергателем, наподобие восставшего на правителя самурая, которому вменили ни за что ни про, за мелкую провинность типа не подшитого кимоно, самоубийство; младший, Хиросукэ, – как раз тот самый «сумеречный» самурай, которого, как человека долга, вынуждают пойти и убить восставшего…

А убивать ему совсем не хочется: этот самый восставший, этот «диссидент» ему симпатичен, он ему – сродни…

Точно так же наш белорусский гость, Хиросукэ, не сетуя и не жалуясь, отдает долги своего бунтаря-отца, восставшего на засилье коллектива и коллективного разума, сеявшего разумное, доброе, вечное – в противовес культу силы, полного подчинения, безраздельной императорской власти…

На мои охи и ахи Хиросукэ-сан недоуменно поднял брови: «Так ведь так полагается. Разве вы не отдаете долгов своего отца?»

Тут только остается развести руками и посоветовать не принимать наследства, чтобы не мучиться. Однако, не приняв таковое, выраженное в денежных единицах, ты как бы – по крайней мере по японской этике – не принимаешь и наследство другого толка, духовного, не побоюсь этого слова.

Такие вот дела, господа.

Напоследок мне удалось поразить нашего японского гостя еще раз: узнав, что я специально ехала из Москвы смотреть документальные фильмы Имамуры (в то время как в Японии не смотрят даже и художественные), он, несмотря на легендарную японскую сдержанность, переспросил два раза: «И что, больше никаких дел в Минске не предвиделось? Точно из Москвы? На поезде? Ночь?»

От себя добавлю, как это действительно странно: проведя всего-то ночь в поезде, попасть совсем в иное пространство.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое