Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Обзоры /Дежурный ревизор

ИГРЫ МЕРТВЕЦОВ. Лучшие фильмы Минского кинофеста

ИГРЫ МЕРТВЕЦОВ. Лучшие фильмы Минского кинофеста

Тэги:

В городе Минске прошел очередной международный кинофестиваль: стоит заметить, что это рутинное культурного «мероприятие» постепенно превратилось в знаковое – почти как Каннский фестиваль для небольшого городка на Лазурном берегу. 

В прошлом году, побывав в Минске в первый раз, я уже отметилась одной «подозрительной» статьей: развращенное воображение (а мы как раз сейчас приближаемся, думаю, к той самой точке невозврата, когда все у всех на подозрении) вполне могло бы заподозрить в ней непристойный, безграничный и наглый пиар… В самом деле – в той самой статье, прошлогодней, я писала о минском кинофестивале «Листопад» в выражениях столь пылких и возвышенных, что непосвященный мог просто плюнуть в мою сторону: эвона, как старается! Чего это она?

Будете смеяться, из любви к искусству…

 Причем, как это ни странно прозвучит, в самом что ни на есть прямом, а не переносном смысле: ибо «Листопад», с его изощренной, великолепной, открывающей новые перспективы языка кино программой – и есть островок Искусства, триумф так называемого движущегося изображения. Эдакий мини-университет,  где за какую-то там неделю можно, не учась на дорогостоящих курсах теории кино, пощупать эту самую теорию, увидеть  и ощутить ее воочию.

Поразительно. С непосвященными, уверенными, что всякий фестиваль – таков, могу охотно и щедро поделиться: не то что, господа, не всякий, но  и редко какой. Самый близкий пример неудачного отбора и программирования – Берлинале, из которого его директор Дитер Косслик, обожающий строить из себя идиота, сумел сделать действительно идиотский фестиваль, с совершенно диким конкурсом, почти пародийным, с нарочито слабыми фильмами и другими странностями, которым несть числа. И все это – при астрономическом бюджете то ли в 14, то ли в 15 миллионов евро (!)

Это еще надо постараться: притом, что немцы не воруют (упаси Бог!), кошелька на улице чужого не подберут, герр Косслик тратит миллионы на покупку фильмов для слабоумных. Команда же Игоря Сукманова, программного директора «Листопада», чья сметная стоимость ниже берлинской в несколько десятков раз, тратит эти копейки на демонстрацию фильмов как раз таки выдающихся…

Тот редкий случай, когда Европа (в лице Берлинале – Канн, как жена Цезаря, выше подозрений) тащится в хвосте у Белоруссии: а это, черт подери, приятно сознавать! Чувствуешь себя эдаким Хрущевым Никитой Сергеевичем, который вечно злорадствовал по поводу американских проколов и, собственно, жизнь отдал, чтобы догнать и перегнать длинноногую…

Игорь, конечно, не Хрущев, и админресурс у него поскромнее (все самому приходится делать, в компании с еще двумя никогда не спящими и не отдыхающими девушками, Машей и Анжеликой), но результаты схожи: мы им еще покажем кузькину мать!

Однако, опять-таки, как у нас принято, эту самую кузькину мать нужно показывать в условиях, максимально приближенным к боевым, почти без средств, на коленке, путем сложнейших переговоров, в ситуации перманентного аврала, кошмара, нервов, недосыпа и недоедания: то бишь в нашей любимой манере штурмовщины и стахановщины. Что происходит не по причине вечной славянской расхлябанности, а из-за трудностей объективного характера…

К сожалению.

Но, собственно, к чему это я клоню, господа?

А клоню я к той простой мысли, что, наблюдая за этим фестивалем вот уже два года, убеждаюсь в одном: цель оправдывает средства, не поймите превратно. Смотря какая цель и какие средства, разумеется…

Этацель – целый город, не самый маленький, объять, погрузив его на неделю в киноманский угар – для этого можно, наверно, и не поспать полгода; эта цель – показать воочию, как движется язык кино, какие у него перспективы и, как говаривали раньше, «духовные искания», – ради такого, видимо, можно потерпеть… 

Ибо – переходим к вещам возвышенным, а не «административным», – в ХХ,  и теперь уже в ХХI столетии именно кинематограф, давно замечено, мгновенно реагирует на меняющуюся ситуацию, артикулирует ее – и порой с ужасающей, не оставляющей никаких иллюзий наглядностью.

Скажем, так, как это сделал швед Рубэн Остлунд в своей картине Play («Игра», но английское название выразительнее, более емко, означающее еще и «безделье», «ничегонеделание»), на протяжении двух часов с горькой иронией наблюдающий  за тем, как чернокожие мальчишки, иммигранты, изощренно измываются над своими белыми собратьями – мальчиками из благополучных буржуазных семей. Фильм, кстати, не взяли в конкурс Канна – из-за опасного, на грани фола, сюжета (правда, в одну из параллельных программ он таки попал), а бедного Остлунда в лицо называли «фашистом» и расистом. В свое время такой же «фашисткой наизнанку» прослыла и Лилиана Кавани, автор незабвенного «Ночного портье», где еврейка-мазохистка, как вы помните, боготворила своего мучителя, эсэсовца-садиста. За что либеральная интеллигенция семидесятых чуть живьем не съела бедную Кавани: точно так же, как либеральная интеллигенция двухтысячных набросилась на Остлунда…

Игра

Однако – как это ни странно покажется – Игорь, думаю, взял эту картину в свою уже знаменитую рубрику «Мастер-класс» даже не из-за сюжета, а единственно из-за формы. Когда в повествовании, нарочито сухом, почти документальном, образ вырастает из самой плоти повествования, как бы сам по себе, без поддержки извне. Блистательная, сатирическая, издевательски-изящная, если можно так выразиться, картина австрийца Ульриха Зайдля «Рай. Любовь» на ту же тему «черного и белого», рыхло-беспомощно-европейского и напористо-мускулисто-африканского сделана с нарочито постановочным блеском: жирная и дряхлеющая Европа высмеяна так же, как и напористая голодная Африка. Остлунд же за своими мальчишками наблюдает как мы издалека, на общих планах, не вмешиваясь в их судьбу и не сотворяя из них черно-белые узоры, как это делает Зайдль.

Тем, кстати, ценнее этот антропологический опыт: человек сам себя проявит, только не подсказывайте, не мешайте, не морализируйте, прошу вас! Дерьмо всплывет само по себе, черный ты или белый, благополучный или голодный, жертва или насильник.

Эта вечно повторяющаяся, прямо как ницшевское «вечное возвращение», тема надвигающейся антропологической катастрофы, потери опоры вовне и внутри – и есть внутренняя тема нынешнего «Листопада». И не только: Канна, Венеции, Роттердама, – всех сколько-нибудь крупных фестивалей, которые, сталкивая фильмы в одном пространстве, демонстрируют нам самосознание современного человека.  

В гораздо, осмелюсь предположить, более смелых формах, нежели даже литература: хотя, казалось бы, искони обладает более разветвленным, мощным инструментарием.

Если кому-то покажутся мои утверждения голословными, я сразу же вскидываюсь и выкладываю на стол козырную карту: а именно «Жить» Василия Сигарева, современную трагедию, жанр, за ненадобностью утраченный почти полностью – более того, высмеянный, и уж никак с нашими постмодернистскими временами не вяжущийся.

Жить

Настолько, что «Жить» становится неудобной картиной: ее, разумеется, признают, ей отдают должное, награждают (однако все больше второстепенными призами, как было на нынешнем «Кинотавре»): как будто, как и от Play, хотят отделаться.

Это редкость, чтобы Сигарев соперничал с таким же, как он, сильным автором: как это случилось на «Листопаде», где его обошел Сергей Лозница, получивший Гран-при за фильм «В тумане», экранизацию повести Василя Быкова; как правило, Сигареву кто только ни противостоит – и наши, и иностранцы, и неумелое жюри, и пятое, и десятое…

В тумане

Хотя, повторюсь, такой трагической – в полном смысле этого слова – силы, какой буквально пронизана его повесть о возвращении живых мертвецов, я давно не встречала. Поразительно, что именно Сигарев, и никто другой, словно Демиург, создает заново и язык, и свою Вселенную, и законы, по которым его герои будут существовать – в его, и только в его, мире. В интервью мне он как-то сказал, что, мол, все время идет вглубь пространства, в черную дыру какую-то, в неизведанное – как будто в транс погружается: и ждет, ждет, ждет. Словно охотник за редкой птицей, когда его герои оживут и заговорят. На своем уральском, по звуку с московским не схожем, говоре: высоким, нервным, синкопирующем. А потом выясняется, что это самое место, которого он, Сигарев, гений, – рабочий поселок под Екатеринбургом, с его алкашами, заброшенными фабриками и покосившимися домами, – и есть место современной трагедии. Вот вам и Греция, и высокий штиль, и гибель всерьез;  да еще и на таких «котурнах», что только держись…

В самом деле, удержаться столь трудно, что Ольга Лапшина (они с Яной Трояновой на пару и получили приз как лучшие актрисы фестиваля) в сцене похорон своих детей чуть не получила сердечный приступ: вызывали неотложку… Сама Троянова тоже была на грани: поговаривают, хотела даже сбежать с картины: несколько месяцев подряд рвать себя в клочья не каждому под силу… Я спросила ее как-то, не тяжело ли все время так выкладываться: тем более что это считается «непрофессиональным» – отыграл сцену и идешь домой, веселый и счастливый; на что она мне страстно ответила, что лучше ляжет в больницу, упадет замертво, чем «отыгрывать» вполноги… Прецеденты, кстати, есть: Николь Кидман, говорят, всякий раз «сдается в дурку» – после большой и требующей душевных затрат роли…

Вообще считается, что сейчас даже писать в подобном стиле – неприлично, патетика и высокая трагедия не в чести: в чести, скорее, ирония, тонкая ухмылка над всем и вся: в моде стеб, дистанция, перевертыши…

Но гений на то и гений, что способен возродить жанр – своим собственным волевым и художественным усилием: несмотря ни на что…

Что же касается скромного программного директора этого фестиваля, то ведь и он в своем роде – гений. Тот самый, что, вопреки всему, обстоятельствам, прессингу, нехватке средств и возможностей, откуда-то берет чуть ли не двести фильмов, за каждым из которых открывается огромная ширь ассоциаций и культурных кодов (ни одной проходной картины здесь не было).

Я вспоминаю, что мне говорил один мой приятель, поставивший себе невообразимую, наполеоновскую цель (скажу в скобках, что он уже близок к ее осуществлению): ставь себе только великие цели, говорил он. Только – великие. И даже если ты не достигнешь этой великой, по дороге к ней зацепишь менее великие, но тоже достойные. На этом пути нет места ни стяжательству, ни посторонним соображениям, ни человеческой, такой понятной, слабости и мелочности…

Невозможно, скажете вы? Читайте выше…           


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое