Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Дядюшка Че. Рассказ Бориса Минаева

Дядюшка Че. Рассказ Бориса Минаева

Тэги:

Памяти Сережи Кушнерева

 

Лева открыл глаза и ясно вспомнил то время, восемьдесят седьмой примерно год, и то, как он был молодым стажером, и все время пытался написать «подвал», то есть острую статью о морали и нравственности на полполосы, которую в свежем номере видно издалека (тогда на всех улицах были такие стенды со свежими номерами газет), и когда подвал выходил, было сущим удовольствием ходить по улицам и смотреть, как случайные прохожие читают эту статью.

***

В какой-то момент Лева вдруг почему-то решил, что ему необходим соавтор.

Вдвоем, а иногда даже втроем, вообще-то писали в газете многие. Это было как бы в порядке вещей, особенно если «на место» приезжал начальник отдела, и к нему присоединялся местный собкор. Они крепко выпивали, поскольку не пить в газете было просто нельзя, ездили на осмотр достопримечательностей, на водные процедуры, испытывали духовный подъем, и, в конце концов, сажая не очень твердого начальника в ночной московский поезд, собкор обнимал его крепко, как друга и брата. И желал счастливого пути.

…А проводница смотрела на них с умилением.

 

Все это Лева себе хорошо представлял. А вот как они пишут материалы вдвоем – не представлял себе совершенно.

С этим вопросом он однажды обратился к Сане, своему непосредственному начальнику и другу.

– А что? – задал Саня встречный вопрос.

– Не, ну ничего, – смутился Лева. – Мне просто интересно. Может, я попробовать хочу.

– Лева! – сказал Саня, понимающе ухмыляясь. – Я, честное слово, не знаю, как пишут материалы вдвоем. И с тобой я материалы писать не буду.

– Да ты что! – сказал Лева. – Я тебе и не собирался предлагать. Просто так… хочу попробовать. А то, я чувствую, у меня для нормального подвала чего-то в мозгах не хватает. Какой-то логики, что ли. Железной ясности ума.

– Да всего у тебя хватает… – устало отмахнулся Саня. – Все вообще нормально. Ты печатаешься, тебя замечают. Всему свое время. В командировки почаще ездить надо, я же тебе говорил.

– И все-таки, знаешь, я попробую. Вдвоем. Мне интересно просто, – упрямо сказал Лева.

– Попробуй, – сказал Саня. – Если времени не жалко.

Лева мрачно отмолчался и пошел по коридору, заглядывая во все двери.

 

Редакция в этот миг была отчего-то пуста.

Даже секретарей-референтов не было в кабинетах. Наверное, увидев, какая погода за окном,  девушки вышли пройтись по улице и прошвырнуться по магазинам. А может, их собрал Гриб на очередное совещание по работе с письмами трудящихся.

Корреспонденты были, очевидно, в командировках, члены редколлегии – в своем закрытом буфете, заведующие, как всегда, мотались где-то в городе по делам. Словом, внезапно наступил такой мертвый счастливый час. Даже не час, а минута непонятной пустоты и беззаботности. Лева уже знал, что в редакции иногда такое случается. Но это, конечно, обманчивое впечатление. На самом деле, работа, как всегда, кипит: телетайп стучит, корректура, выпучив глаза, читает гранки. Все чем-то заняты. Один я, думал Лева, шляюсь по редакции в поисках соавтора.

…И тут он резко вспомнил о Дядюшке Че.

Лева повернулся на сто восемьдесят градусов, зашел в студенческий отдел, толчком ноги открыл дверь и спросил чью-то спину:

– Чеботарева нет?

Оказалось, что согбенная спина принадлежит заведующему отделом. Фамилия его была Натощак.

– Извините, Валерий Евграфович! – уже тише сказал Лева. – Сереги не будет сегодня, вы не знаете?

– Он мне не докладывает! – ядовито сказал Натощак. – Что-то срочное? Может быть, я чем-то могу помочь?

– Нет, – просто сказал Лева, чтобы Натощак не вцепился мертвой хваткой, – несрочно. По личному делу. – И осторожно прикрыл за собой дверь.

 

…Вообще-то Дядюшку Че тогда еще мало кто называл Дядюшкой Че, это прозвище появилось немного позже. Но Дядюшкой Че Серега, безусловно, уже внутри себя был. Да что там говорить – был он им сразу, с десятого класса!

Есть люди, о которых все думают, стоит им только появиться на пороге: вот это клад! Не человек, а клад! Никто еще даже не знает, что именно может этот человек, чего он не может, он еще даже рот не успел раскрыть, а все уже хором думают: вот это клад! Причина такого обаяния кроется где-то глубоко в нашем подсознании. Никто не знает, почему всем хочется дружить с этим человеком, почему хочется с ним подолгу стоять и разговаривать, хлопать его по плечу (пока он еще дает вам хлопать себя по плечу), ну, и так далее… От человека исходит некий ласковый внутренний свет – и этого вполне достаточно. Каким бы талантом этот человек не обладал, этот талант будет обязательно оценен, принят, пристроен, и вскоре преобразуется в мощнейшую жизненную функцию того коллектива, куда пришел этот самый клад.

Причем дверь того коллектива или той конторы, куда зашел человек-клад, была выбрана им вполне случайно, вслепую. А останется он там на очень долгий срок, потому что коллектив (контора)  ни за что не выпустит его из своих жарких объятий. И еще одна важная черта.

Как ни странно, человеку-кладу почти никто никогда не завидует.

Потому что он умудряется со всеми дружить! Ну, по крайней мере, почти со всеми…

 

Таких людей Лева встречал за всю свою жизнь всего лишь раза два-три. От силы четыре. Это вообще очень редкие люди. Сергей Чеботарев, тогда еще стажер отдела студенческой молодежи, был именно таким человеком. И будь Лева более умудренным в жизни, или, что еще вернее, доверяй он больше своей интуиции – он бы ни за что не стал сбивать Серегу с выбранного им пути. Не стал бы навязываться ему в соавторы.

Но он еще не научился отличать интуицию от примитивного страха перед действительностью  – и поэтому решил сделать Сереге предложение, от которого он никак не сможет отказаться.

 

…Как ни странно, Дядюшка Че отнесся к предложению вдумчиво. Любая новая технология вызывала в нем любопытство. Он задал несколько конкретных вопросов. Они быстро выяснили, что ни он, ни Лева (хотя и по разным причинам) сейчас не заинтересованы в совместной командировке куда-то далеко. Сереге некогда, а Леве неохота. «Нужно письмо из Москвы», коротко объяснил задачу Дядюшка Че. Затем он спросил, как Лева представляет себе сам процесс написания.

– Ну, как… – неуверенно промямлил Лева. – Никак. Просто… разделим смысловые куски… Главное, тему нащупать! Да ты не бойся! – добавил он ободряюще. – В конце концов, попытка не пытка.

– Да я и не боюсь, – усмехнулся Серега задумчиво. – Ладно, договорились.

 

Первую тему Лева нашел буквально сразу, выйдя из буфета.

По редакции бродили две дикие молодые особы, тыча вокруг себя пальцами. Особенно старательно они тыкали пальцами в Бегемота, который сидел в кресле под музеем фронтовых корреспондентов (музеем тогда называлась мраморная доска с фамилиями) и быстро записывал что-то в блокнот, пристально глядя при этом на собеседника. Девицы хихикали, глядя, как он пишет, практически не глядя в блокнот. Бегемот косился на них краем глаза и краснел.

Не в силах выносить подобную картину (в конце концов, Бегемот был все же его начальником!), Лева напрямик спросил молодых и наглых особ, кого они ищут. Выяснилось, что ищут они именно Леву.

…Лева отвел их в кабинет, усадил на диван и сам торжественно сел за стол.

Одна особа была, помнится, ничего себе, она таращилась и принимала возмущенные позы, а вторая сидела тихо и все рассказывала.

Она рассказывала, что в их общежитии строительного училища творятся удивительные безобразия.

Старший воспитатель ночью наматывает на руку мокрое полотенце и бьет детей. Кроме того, он грязно пристает к девочкам. А их, молодых воспитательниц, так просто уволил без всяких оснований.

Чувствовалось, что девицам очень хочется насолить этому индюку, или просто жаль терять работу (может, они жили там, по соседству).

Но они клялись, что все эти факты могут подтвердить десятки, если не сотни подростков, что они покажут следы от побоев и от ремней, которыми их (подростков)  прикручивают к кроватям, и еще «кое-что»…

Лева без всякого энтузиазма попросил их написать письмо, прямо тут, в редакции, и вечером на всякий случай показал его Дядюшке Че.

Неожиданно Че радостно ухмыльнулся.

– А что, смешно может получиться! – плотоядно улыбаясь, заглянул он на обратную сторону письма и на конверт с обратным адресом. – Такая Синяя Борода в ПТУ! Может, он вообще какой-нибудь садист! Вот будет кайф…

Но Лева с сомнением покачал головой.

– Как-то все очень просто! –голосом опытного следователя по особо важным делам сказал он.

 

И это, конечно, была не просто фраза.

…Как-то раз, когда Лева выходил из редакции (или входил в нее), его поймал за руку человек двухметрового роста с перекошенным бледным лицом.

– А вам не кажется, что они элементарно берут деньги? – спросил он Леву.

– Что? – тупо переспросил Лева.

– А то! Берут деньги за статьи! – гаркнул человек Леве в ухо и тут же куда-то исчез.

Это был человек из ОЧЕРЕДИ. Из очереди людей, добивающихся справедливости.

Эта очередь всегда подавляла Леву. Она подавляла его своей внутренней пустотой, безысходностью, тяжестью.

Тем, что этим людям нельзя было помочь.

Наташка, Светка, и другие референты всегда убеждали его в обратном. Они указывали ему на благородный пример Люсинды Ивановны, на пример великой Павлюченко, на моральные подвалы, которые время от времени публиковал Саня и другие корреспонденты… Они убеждали Леву, что газета должна помогать людям, конкретным людям, а иначе нет никакого смысла в этой работе.

Лева никогда с ними не спорил, потому что нельзя же спорить с библией или Кораном, но внутри него всегда сидел дьявольский вопрос, который он даже для себя боялся сформулировать: а почему именно ЭТИМ людям, а не другим. В чем выбор?

Бешеный юноша двухметрового роста, чуть не оторвавший ему тогда руку, и, наверное, испугавшийся только милиционера на вахте – в сущности, именно его и задал, этот вопрос.

…Ведь очередь была многомиллионной. А помогали они единицам.

 

Лева не раз говорил на эту тему с Саней, и он, как всегда, доходчиво и в двух словах, объяснял суть проблемы: наше дело – писать в газету, делать «острые куски», а заниматься благотворительностью просто нет времени, цель все равно не в этом…

– Да, мы их используем! – однажды сказал Саня, когда Лева его достал своими философскими разговорами. – Используем! А они нас… Потому что это жизнь, Лева!

Неоднократно обжегшись на темах «из очереди» – Лева старался за них никогда больше не браться.

 

Общежитие, похожее издали на обычную школу, стояло слегка в отдалении от жилых домов, окруженное густым зеленым садом и бетонным забором. Все окна радостно горели, доносилась музыка. Стоял самый конец сентября, было уже прохладно, но Дядюшка Че еще ходил в пиджаке. Слегка поежившись и выбросив сигарету, он отворил тяжелую дверь на скрипящей пружине и они вошли внутрь.

Они ожидали увидеть все, что угодно – хулиганов, милиционеров, бабушку-вахтершу в ватнике и пуховом платке (это был бы, пожалуй, наиболее подходящий вариант) – только не то, что увидели: пустоту и темноту.

– Твою мать! – сказал Дядюшка Че и зажег первую спичку.

Тишину, темноту и пустоту прорезал визгливый девичий крик. Затем раздались какие-то глухие удары, затем что-то с диким грохотом упало и разбилось.

– Так! – мужественно сказал Дядюшка Че. – И куда идти?

– Наверх, наверное… – логично предположил Лева, и они стали осторожно подниматься по лестнице.

 

Дядюшка Че зажег вторую спичку, но в этом уже не было необходимости. Из коридора шел бледный свет. Они заглянули туда, и в дальнем конце (коридор показался необычайно длинным) увидели человека, который шел им навстречу. Это и был директор. Узнав о цели их визита, директор жутко обрадовался.

– Господи! – сказал он с облегчением. – Неужели правду напишете? Тут вообще такие безобразия творятся, даже страшно рассказывать…

Дядюшка Че с недоверием посмотрел на директора.

В этот момент мимо них со свистом пронесся какой-то предмет. Он ударился об стенку и стал медленно сползать вниз.

– Видели? – страшным голосом сказал директор. – Вы видели? Это же покушение… Нальют в целлофановый пакет всякой гадости, или в гондон, прости господи, всякого дерьма и швыряются. А если попадут в кого?

– А вы что тут, один? – спросил Дядюшка Че.

– Я? – обреченно сказал директор. – Конечно, один! Никто тут больше недели не задерживается…

Мимо них пробежал табун подростков, страшно грохоча ботинками и ругаясь матом.

Леве стало не по себе.

– Сереж, ну ты поговори пока, а я пойду, что ли, пройдусь… – сказал он, не очень уверенный в том, что хочет остаться в этих коридорах без всякого человеческого сопровождения.

Директор как-то быстро посмотрел на Леву, и сказал:

– Да! Давайте я вам тут кое-что покажу! Только это не здесь, а на третьем этаже…

 

Они молча поднялись, и директор подвел к чему-то черному и холодному.

Это была, оказывается, просто дыра в стене. Дыру заделывал кирпичом какой-то местный штукатур, неторопливо размешивая раствор мастерком и покуривая.

– Петров! Коля! – сказал директор, виновато оглядываясь на Леву с дядюшкой Че. – Ты что, до утра тут собираешься груши околачивать?

– А чего я? – огрызнулся Коля. – Это не я сделал!

– А кто? – сказал директор тихим голосом.

– Кто-то! – веско сказал Коля и начал прилаживать новый кирпич. – Конь в пальто!

– Ну вот! – сказал директор. – Знаете, что это такое? Это дыра в стене между мужским и женским общежитием! Они же строители! Они разбирают, мы заделываем! Ночью разбирают, весь день мы заделываем.

 

Потрясенный этим фактом, Лева заглянул в дыру.

В дыре доносилось какое-то шуршание. Темнота была непроглядной и полной. Но где-то там были женщины…

Девочки.

– Может, в женское пойдем? – предложил Лева.

– А что? – храбро сказал директор. – Давайте! Что ж! Можно и в женское!

Они постучались в какую-то дверь и оказались в огромной комнате, где на кроватях сидели девчонки.

Две-три были одеты явно для дискотеки, другие сидели в домашних халатах.

– Здорово, девчата! – сказал Дядюшка Че и попытался лучезарно улыбнуться. Впервые в жизни Лева увидел людей, которые никак не отреагировали на этот артефакт. Одна, правда, присвистнула и сказала:

– Здорово, коли не шутишь!

– Петр Михалыч! – весело пробасила мужская голова, которая немедленно просунулась в дверь вслед за ними. – Кто-то телевизор из окна выкинул. Не слышали, как грохнуло?

Директор побледнел и немедленно выскочил вон.

– Мужчина, вы не могли бы выйти, мне переодеться надо! – обратилась к Леве одна из девушек в халате. И скромно добавила:

– Или вы желаете остаться?

Дружный хохот стоял за дверями, когда они с Дядюшкой Че, озираясь, выскочили в коридор.

 

На лестничной клетке стояли два парня и курили. Пора было, пожалуй, приступать к своим профессиональным обязанностям.

– Ребята! – храбро сказал Лева. – Мы корреспонденты из газеты. Пришли разбираться. Скажите честно: директор вас бьет?

Они посмотрели на Леву внимательно.

Один сказал:

– Пытает, сука! Привязывает к кровати, окурками кожу прожигает! У нас тут один пацан вообще умер недавно! Вы записывайте, записывайте!

…Лева растерянно поглядел на Дядюшку Че. Низко склонив голову, как всегда бывало с ним в минуту большой сосредоточенности, он пытливо разглядывал говорившего.

– А ты что скажешь? – тихо и строго обратился он к его товарищу.

– Да пусть только попробует! – спокойно ответил второй мальчик. – Я ему так рыльник начищу, всю жизнь на лекарства работать будет.

– Понятно, – просто сказал Серега, и обратившись к Леве, добавил:

– Знаешь что, давай пока на воздух выйдем, перекурим немного…

 

Стоя в тенистом зеленом саду и поеживаясь от холода, Дядюшка Че сказал:

– Ну, что ты думаешь? По-моему, гиблое дело.

– А если он действительно детей бьет? – спросил Лева, понимая, что задает неуместный сейчас и ненужный уже вопрос.

– Странно, что он вообще еще жив! – сказал Дядюшка Че и решительно зашагал к метро.

 

Придя домой, Лева полночи мучился, обдумывая происшедшее. Наутро рассказал все Лизе. Она тоже немного подумала, секунды две-три, и ответила на его вопрос, что, честно говоря, не знает, как тут быть: с одной стороны, директор детей, видимо, действительно бьет, но и не бить их, с другой стороны, тоже нельзя, потому что это не дети, а какие-то, по всей видимости, исчадия ада.

Мучительные сомнения разрешил на планерке главный редактор: он поднял Леву и сказал буквально следующее.

– Лев! – сказал он. – Слушай, тут нам звонили… из Московского горкома партии. Ты там занялся каким-то общежитием… Так вот, нас просили по этой теме не выступать, пока идет набор в строительные ПТУ. Если мы будем всякую грязь тащить в газету, Москва просто ведь останется без строителей. А мы же не можем этого допустить. Большой город оставлять без строителей нельзя. И вообще, ребята, давайте без самодеятельности, все темы по Москве надо согласовывать! Вы что, об этом в первый раз слышите?

…Лева молча кивнул и сел.

Стыдно признаться, но он был рад. Бездна мироздания, открывшаяся в черной дыре между мужским и женским общежитием, оказалась слишком для него глубока. Безвестный чиновник горкома партии, отвечавший за набор в строительные ПТУ, помог ему отойти в сторонку от этой бездны… И он до сих пор был ему за это слегка благодарен.

 

И вот сейчас, лежа уже в темноте, а прошло часа три, не меньше, Лева вдруг понял, что ему напомнил разговор с прокуратором – письма в редакцию! Да! Именно письма в редакцию и этот эпизод со злополучным соавторством. Эпизод дополнился только одной картинкой, которая раньше по каким-то причинам не вспоминалась.

Лева видит на столе письмо, обычное письмо от читателя, какие тогда, в годы перестройки приходили в день сотнями, на разлинованной бумаге, с подколотой карточкой, на которой размашистой рукой написано: «В особую папку». Наташка берет письмо, и уходит в отдел писем. (Заведующим отделом писем работал в газете Гриб, старый седой чекист, с которым Саня частенько играл в шахматы).

И Лева спрашивает у Сани:

– Слушай, а что такое особая папка? Куда это письмо Наташка несет?

Саня смотрит на него недоверчиво и говорит:

– А ты чего, в первый раз узнал, что ли? Никогда не слышал об этом?

– Нет, – отвечает Лева и краснеет.

– Для КГБ папка. Если в письме содержится что-то такое, его ставят на контроль.

– Какое такое? – не верит Лева своим ушам. – Не понял.

– Ну, какое… Вот такое. Если человек пишет, к примеру, что наша партия – полное говно, или про первого секретаря обкома, или что он будет бороться с этим кровавым режимом до последней капли крови. Ну, ненормальные в общем… Разве нормальный человек будет такое в газету писать?

– Ну, ненормальный он или нет, это только врач может сказать… Так что же, получается, что мы на них стучим?

– Получается, что так…

– И что, так везде? Во всех редакциях?

– Абсолютно, – сказал Саня. И ушел вдаль по коридору.

 

Все ЭТО кончилось буквально через год после той истории. Кончились партсобрания. Кончились моральные «подвалы». Кончилось все такое. Кончилась, видимо, и «особая папка». А вот теперь она вновь всплыла в его голове.

Как живая.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое