Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Денис Мацуев. Необыкновенный маньяк

Денис Мацуев. Необыкновенный маньяк

Тэги:

Денис Мацуев – один из самых известных концертирующих пианистов в мире. Его гастрольный график сам по себе достоин Книги рекордов Гиннесса – 60 концертов за квартал, или в среднем два концерта за три дня! И падение цен на нефть никак на график не повлияло.

«Три тенора» ко дню милиции

Денис, на вас лично отразился как-то экономический кризис?

– Вы знаете, последние три месяца я по обыкновению провел в самолете. Дома был в общей сложности дней восемь. Подсчитал, что сыграл за это время 64 концерта – сначала в Америке, потом в большом азиатском туре с Темиркановым. Мы были в Японии, Корее, Китае, на Тайване… Так что о кризисе я только слышал. Мой график все так же плотно расписан – до 2011 года. Отменился только один тур, с американским оркестром в 2010 году. Вот, пожалуй, и все.

Другое дело, что есть некоторая финансовая неопределенность с моими фестивалями «Крещендо» и «Звезды на Байкале». Есть и спонсоры, и государство помогает, но уже сейчас сложно сказать, что будет. Кто сколько даст денег, сколько что будет стоить, какой будет доллар, какое соотношение валют? Не дай бог произойдет девальвация. Так что общее беспокойство у меня есть – именно за фестивали. За свои концерты я не волнуюсь.

В 2007 году вы попали в список журнала «Форбс» 1,6 миллиона долларов, 34-е место по доходам в шоу-бизнесе.

– Я когда узнал об этом, сказал родителям: «Ну вот, теперь ваш сын – миллионер!» Все посмеялись. Я, конечно, не стал подавать в суд, чтобы никому не делать рекламы, но на самом деле это неправда. Я был бы совсем не против, но заработки классических музыкантов несопоставимы с доходами раскрученных фигур шоу-бизнеса. Если только эти самые музыканты не выступают на стадионах, как «три тенора» или Анна Нетребко.

Кстати, о тенорах. В одном из интервью вы сказали, что своими концертами на стадионах они нанесли ущерб классической музыке. Разве плохо пели?

– Пели-то они гениально, дело не в этом. Они создали прецедент и на классическом репертуаре заработали такие деньги, что тем самым разрушили систему. «Благодаря» им огромное количество музыкантов оказалось не востребовано – менеджерам стало просто невыгодно заниматься молодежью. Зачем вкладывать деньги, раскручивать, рисковать, когда на звезде, на известных произведениях можно добиться сиюминутного успеха?

А вам было легко добиться успеха?

– Очень много времени уходит, прежде чем появляется ощущение, что ты взял публику «в кулак». На Западе по-другому. Там в этом смысле легче. Если ты добился признания и статуса популярного человека, публика пойдет за тобой: достаточно сыграть со знаменитым оркестром, дирижером, успешно выступить на фестивале – и все, ты в объятиях. А здесь на сольных концертах в Консерватории и родном Иркутске я до сих пор волнуюсь, выходя на сцену.

Ну хорошо, «теноры» подняли цены. Но для публики-то все равно радость!

– Безусловно! С этой точки зрения замечательно, что на стадионе поют три тенора, а не попса! Я на дух ее не переношу, меня просто трясти начинает. А большинство людей сидят, как зомби, перед телевизором, щелкают двумя кнопками и думают, что вот то, что они слышат, и есть музыка! Но, с другой стороны, классика сегодня не соберет в России стадион. Кто бы не пел и не играл. Мы к этому пока не готовы.

Но вы-то сами выступаете в самом разном окружении... В сборных концертах, вместе с попсой. И вас многие критикуют за участие в «концертах по случаю Дня милиции».

– Между прочим, на таких же сборных концертах выступали и Рихтер, и Гилельс, и Ойстрах, и другие. Другое дело, что их тогда окружала настоящая эстрада – Шульженко, Утесов, Бернес, Райкин… Что делать, иногда сегодняшнее соседство коробит. Я не говорю, что среди поп-звезд нет талантливых людей, но они настолько подчинены законам потока и конвейера, что вынуждены приспосабливаться.

И вы идете на компромисс?

– Да. Потому что иначе вообще ничего не будет. Я иду на риск, понимаю, что меня за это будут клевать, и готов к этому.

Денис Мацуев

 

Самолетный двигатель звучит фа-диез

Вы как-то сказали, что боитесь летать.

– Это правда. Я знаю, как должны звучать двигатели. Например, у «Аэробуса» на высоте несколько тысяч метров на скорости 400 километров в час звук должен быть фа-диез. Когда он отклоняется от тональности, я начинаю прислушиваться. Я познакомился со многими пилотами, часто летал в кабинах, расспрашивал, узнавал о том, об этом. Изучил в разных городах заходы на посадку. Подлетаем, например, к Мюнхену, я смотрю: вот дома пошли, озера, ага, развернулись, снизились, все правильно! В Гонконге вообще глиссада чудовищная. Там буквально за секунду нужно почти боком поставить самолет, вывернуться и сесть. Сложнейший маневр, который иностранные пилоты выполняют на электронике, там вообще самолет редко сажают «на руках». А наши летчики почти всегда вручную выстраивают высоту, маршрут, скорость. Это такая ювелирная работа… Раньше из-за боязни летать я пил коньяк для успокоения, но потом, когда начались почти ежедневные перелеты, как-то успокоился. Понял, что гораздо больше шансов разбиться на машине по дороге в аэропорт.

Вы не очень похожи на других «классиков».

– Думаю, я разрушил стереотип о том, что классический музыкант должен быть таким волшебным типом в бабочке. Я был совершенно нормальным ребенком и остаюсь нормальным человеком. Я не из тех, кто не от мира сего. Посмотрите, сколько музыкантов с приветом! Есть те, кто специально эпатирует публику, прикидываясь ненормальными, а некоторые действительно ку-ку на всю голову! Но тем не менее среди них есть гениальные музыканты, а потому им многое можно простить. А я нормальный. Я не отстраненный, не пришибленный какой-то. Совсем не musician. Хотя некоторые считают, что нормальность и есть моя фишка.

То есть на самом деле вы настоящий маньяк… Но у пианистов половина их безумств и чудачеств связана с инструментом. А у вас как с этим?

– Чем мы отличаемся от скрипачей, виолончелистов, которые постоянно играют на своем инструменте? Мы все время играем на разных. Да, иногда «Ямаха» возит за мной рояль, но чаще я приезжаю в зал, и там что стоИт, то и стоИт. Обычно есть полчаса, час, чтобы найти контакт с незнакомым инструментом. Надо попасть в атмосферу, акустику зала, полностью «войти в рояль», ощутить его тушЕ, понять, как играть пьяно, форте, каким будет звук в заполненном помещении. А он будет другим, нежели в пустом зале. И все это знакомство – совершенно негарантированное мероприятие, потому что может случиться как любовь, так и страсть, и скандал, и драка. Я могу ударить рояль. Он «ударит» в ответ. Это живое существо. Я часто глажу рояль, разговариваю с ним.

Денис Мацуев

 

«Мерседесы» и «Тойоты»

У вас есть любимый инструмент?

– Да. В Карнеги-холле, в Нью-Йорке. Я год назад играл там на рояле, который еще Владимир Горовиц выбрал в 1986 году. Это американский «Стенвей». У нас с ним сразу, с первых нот сложился невероятный контакт.

А на «дровах» приходилось играть?

– Сколько угодно. Японцы, когда приезжали снимать фильм обо мне, долго не могли поверить, что на том инструменте, который был у меня в юности, вообще можно играть.

А почему «Стенвей» так хорош?

– Я часто сравниваю «Стенвей» с «Мерседесом», а «Ямаху» с «Тойотой». Первые уже на недосягаемом уровне, а вторые сильны тем, что все время ищут, пробуют, подбирают. И это правильно, потому что короли немного зазнались. Как машины, так и рояли. У «Стенвея» сейчас много плохих инструментов.

То есть в известном смысле по инерции работает магия имени?

– Конечно. Из пятнадцати роялей на фабрике, дай бог, один будет нормальным. Остальные – так себе. А «Ямаха» мне нравится тем, что там люди фанатично относятся к своей работе. Они все время в поиске.

А что нового можно найти в устройстве рояля?

– Любая деталь может родиться на звуке. Раньше «Стенвей» был знаменит тем, что его дека делалась из цельной американской ели. Сейчас, скорее всего из-за финансовых соображений, используют сплав древесин. И звук уже не тот. Знаете, почему Михаил Плетнев, наш знаменитый маэстро и потрясающий пианист, не играет уже три года? Он не подходит к инструменту, говорит, что одна из причин - ужасающее качество современных роялей.

Но бывают же исключения?

– Бывают. Мне повезло. Я играл на рояле Рахманинова, который «Стенвей» сделал специально для него в 1929 году. И он до сих пор «поет». К нему прикасаешься, и раздается такой звук, как голос. Конечно, за ним ухаживали, но все-таки он такой от природы. Раньше вообще каждый рояль холили и пестовали. А сейчас все поставлено на поток. И мало того, что непросто найти хороший инструмент, еще сложнее содержать его в порядке. Нет специальных помещений для хранения, настройщики практически вымерли.

Их вообще единицы, насколько я знаю.

– Два человека осталось. И те уже в возрасте. А при фабрике «Ямаха» есть целая академия настройщиков. Три курса. Человек по сорок на каждом. Мальчики и девочки. С ума сойти! Я договорился, чтобы можно было организовать стажировки, привезти их в Москву, устроить мастер-класс в Консерватории. Профессия ведь очень важная, а у нас никто не хочет становиться настройщиком.

Мир классических музыкантов это закрытый клуб?

– Нет. Но попасть в него чрезвычайно сложно, особенно молодому музыканту, даже победителю конкурса Чайковского. Возможно, самое главное, что необходимо, – это удача. Талант – да! Это важно. Но все не так просто. В этом мире, как и во многих других профессиональных сообществах, все очень коррумпировано. Присутствуют разные кланы. Национальные, сексуальные. Никто не скрывает, что раньше правили бал еврейская и голубая «мафия». Раньше. Горовица спрашивали, как можно стать известным пианистом, он отвечал: «Надо быть или голубым, или евреем. Поскольку я и тот и другой, я гений!». А я и ни тот, и ни другой. И благодарен судьбе и родителям за то, что правильно ориентирован в жизни. Я понимаю, что нас уже меньшинство.

Скажите, а вам приходилось играть нетрезвым?

– Никогда! Нет, ну было как-то в Новый год, мы баловались джазом… Но это совсем другое. А что касается классического концерта – нет. Никогда. Про Рихтера говорили, что в последние годы он пил шампанское перед выходом. Снимал стресс. Я знаю, что Бернстайн мог выпить перед концертом бутылку виски. Из наших дирижеров тоже многие баловались алкоголем. Что касается меня, то дело не в том, что я не сыграю пьяным. Я сыграю. Просто мне этого не надо. Я могу выпить после концерта, и это намного веселее.

Денис Мацуев

 

Давление – 200

То есть вы себя все время контролируете. Это потому, что много гастролей? А зачем их так много?

– Я так много езжу и играю, потому что, во-первых, это счастье, а во-вторых, потому что я не умею говорить «нет».

До сих пор?

– До сих пор. Для меня это страшная проблема. И, возможно, надо что-то делать, потому что я уже понимаю, что организм не вечен. У меня недавно был перелет из Шанхая в Париж. 13 часов 40 минут. Прилетел в 7 утра, в 9.30 уже репетиция со Спиваковым и оркестром радио «Франс». А я в таком состоянии, что не то, что играть, стоять не могу. Голова ничего не соображает, а это премьера, новый концерт Рахманинова, аншлаг, все билеты проданы. Просто авантюра! Я же понимал, когда соглашался, что у меня будет всего полтора дня на все про все, что я прилечу в Париж не с пляжа, а из месячного азиатского тура. Я знал, что получу ноты, за 12 дней до концерта, то есть к первой репетиции практически не буду знать музыку. Так оно все и случилось: состояние у меня было шоковое, и чувствовал я себя не очень хорошо, но в результате все прошло прекрасно.

И все-таки, такая жизнь это ваш собственный выбор?

– Да. Я просто не могу сидеть на месте. Отдыхать я не умею. Лежать три недели на пляже пузом вверх не могу. Это невозможно. Я всегда в движении. В детстве приходил из школы, переодевался и мчался летом играть в футбол, зимой – в хоккей. Иногда срывался, убегал в лес и орал там. Не знаю, почему. Прямо орать хотелось!

И сейчас хочется?

– Сейчас уже меньше.

Скажите, когда вы даете порядка 60 концертов за три месяца, у вас что вообще в голове помрачение или, наоборот, озарение?

– К счастью, чаще происходит второе. К счастью. Когда я нахожусь в таком бешеном ритме, у меня случается больше удачных концертов. Я не люблю перерывы. Не могу давать по два концерта в месяц. Некоторые, наоборот, любят паузы. Женя Кисин играет около 30-40 концертов в сезон. Всего. Я так пока не могу. Я люблю, в хорошем смысле, стрессовое состояние. Да, бывает тяжко, особенно после длительных перелетов, когда, отыграв один концерт, ты отправляешься черт знает куда играть другой. Конечно, нужно быть в форме, «держать» материал в пальцах, в голове.

А как вообще здоровье, Денис?

– Недавно выяснилось, что у меня может быть давление 200 на 100, а я этого не замечаю. Все были в шоке, когда узнали. Конечно, это опасно, но я пока по-другому не могу. И это не ради денег. Правда. Денег мне хватает, хоть я на самом деле не в «Форбсе». Все это ради момента счастья. Потому что когда заканчивается концерт, ты понимаешь: как же здорово, что все получилось!

Известно, как некоторые пианисты заботятся о своих руках, о своем здоровье. Глен Гульд принимал горячие ванны и плавал в резиновых перчатках. Вы хоть как-то бережете руки?

– Я даже в мороз не хожу перчатках. Не люблю. С детства. Я не то чтобы шалопай какой-то, но все-таки… Нет, с одной стороны, может, и хотелось бы чего-то такого… Посидеть у камина в домашних тапочках, в халате, почитывая газету. Я уже и не помню, когда мог проспать часов двенадцать, чтобы никто меня не беспокоил, чтобы я проснулся, пообедал и опять отправился в кровать. Я поймал себя на том, что забыл, что такое просто валяться.

Но ведь можно все изменить…

– Да. Но я не хочу. (Задумывается.) Да нет, все нормально. Я вообще веселый малый. Люблю хорошо провести время, благо у меня есть друзья, люди с отличным чувством юмора. Кое-кто говорит, что надо меньше ржать в жизни, потому что потом будешь много плакать. Я так не считаю. Смех спасает. Благодаря этому я еще и держусь!

 

Фото: Евгений Военский

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №131, 2009


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое