Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Пять лет назад умер Борис Ельцин. Главный редактор «Медведя» — о молчании героя

Пять лет назад умер Борис Ельцин. Главный редактор «Медведя» — о молчании героя

Тэги:

Этот день — когда умер Ельцин — я лично помню очень хорошо. А верней, не только день, но и тот вечер, и ту ночь, когда люди шли прощаться с Борисом Николаевичем и в апрельской темноте стояли, чтобы войти в Храм Христа Спасителя. Помню даже до каких-то нюансов — вот так заворачивалась очередь, так он лежал весь в венках, так было тихо и пусто на близлежащих улицах, когда мы с друзьями вышли из храма и отправились помянуть великого человека. И главное, что я помню — это общее ощущение, что эпоха Ельцина закончилась, теперь уже навсегда.

Так вот, ощущение нас обмануло.

Не закончилась. 

По-разному можно относиться к декабрьским, январским и февральским митингам, упрекать их за неправильные лозунги, за неправильную программу, за что-то еще, но нельзя отрицать очевидного — в основе своей эти люди вышли на площадь защищать ценности девяностых. Ценности, которые появились при Ельцине и благодаря ему. Ценности свободного выбора.

Я не мог не пойти на Болотную, потом на Сахарова именно поэтому — я хотел увидеть, сам, лично убедиться, что эпоха Ельцина не умерла вместе с ним. Те идеалы, те гражданские чувства, которые он отстаивал всей своей жизнью — вот они, рукой их можно было потрогать на этом морозном искрящемся воздухе.

Ельцин как политический феномен родился именно благодаря стихии митинга, волне гражданского протеста, отчаянной смелости людей, уже не боявшихся ни арестов, ни дубинок, ни даже танков, — они под них смело бросались и погибали, если вы помните. Этой революционной стихии отчаянно был нужен лидер, вождь, символ, фигура. И ею, этой фигурой, стал Ельцин. Он был лидером оппозиции, потом — вождем улицы и только уж потом — лидером целого политического движения.

Но — увы — это сейчас уже надо объяснять! Напоминать! Тыкать в кадры хроники, в те фотографии, где вокруг Ельцина (и отнюдь не только в Москве — по всей России) — десятки и сотни тысяч голов, человеческий лес, который, как в трагедии Шекспира, поднялся и пошел.

Стараниями очень немногих, но очень упорных ангажированных «политологов» именно этот момент — главный момент — политической биографии Ельцина сейчас упорно замалчивают. Упорно создают образ политического игрока, человека, который в результате каких-то там интриг, хитростью и грубостью взобрался на трон. Но это же неправда. Не было интриг. «На трон» Ельцина возвела именно стихия уличного народного протеста. 

Кстати, тут нужно объяснить еще один важный момент. Огромные, массовые митинги и демонстрации начались ведь до 1991 года — примерно году в 1988–1989-м. И продолжались они и после 1991-го. То есть были митинги до-ельцинские (когда Борис Николаевич был только одним из демократов, которые возглавляли колонну, рядом с ним шли разные люди — Попов, Старовойтова, Собчак, Станкевич, Бурбулис, Афанасьев, Травкин, это была целая когорта, тоже почему-то подзабытая сейчас). Были митинги и после-ельцинские, в основном коммунистического разлива (1992–1993 годов), когда толпа несла над головой лозунги типа «Банду Ельцина под суд», протестуя против экономических реформ. Это тоже было и кончилось очень печально, кровавым 1993 годом. И об этом тоже нельзя забывать.

Но вот что интересно: и в начале этой волны, и в конце ее силовым центром, атомным реактором, который будил эту человеческую энергию, все-таки оставался Ельцин. Он поднимал этот гражданский градус своими действиями. Он провоцировал, раздражал, будил, вдохновлял, заводил массы. Только он.

Не будь его — в этом я уверен — и близко не было бы ничего подобного. 

Сейчас «нашисты», совсем молодые ребята, выходят на Садовое кольцо и заученно кричат, натасканные своими инструкторами: нам не надо революции! Действительно, революции нам не надо. Такой, что была в 1917-м.

Но Ельцин и его эпоха дали пример совершенно иной революции — гражданской, а не социальной. Мирной, а не репрессивной. Без кровавого террора, без тотального насилия, без подавления несогласных. Мирным протестом был остановлен военный переворот в августе 1991-го. Амнистией своих политических врагов закончил Ельцин цикл противостояния со съездом 1992–1993 года. И таких примеров — достаточно. Его-то как раз частенько хотели судить, его хотели заключать под стражу, его не раз хотели растерзать на части. Он своих политических оппонентов никогда не подвергал никаким репрессиям. Да, его реформы (именно это слово применял Ельцин к своим действиям, революционером себя не считал и не мыслил) были очень тяжелыми. Но они всегда были мирными. Ельцин ничего не отнимал, а, наоборот, возвращал — частную собственность, многопартийность, свободу совести, свободу митингов и собраний, свободу передвижения, да много чего он возвращал из отнятого в 1917-м. Очень много. Другое дело, а были ли они, эти свободы, до 1917-го? Вообще когда-нибудь они были в полном объеме в нашей стране? 

Но вернусь к той апрельской ночи 2007 года, когда мы с друзьями осмысляли, а что же случилось? Что произошло после его ухода — сначала из политики, а потом из жизни? Казалось (нам тогда), что произошли вещи необратимые. Если говорить в общем — что страна не захотела жить по ельцинским лекалам.Отказалась от всех возвращенных им свобод. Вернула их назад.

Тогда, пять лет назад, казалось, что отказалась и вернула — бесповоротно, навсегда. Теперь в год печального юбилея уже так не кажется.

Вообще у него была такая особенность — многих вещей он никому не говорил. То есть вообще никому. Он умел о них молчать. В молчании его была особая сила, особая значимость

Оттуда, из девяностых, пришла обратно не только ведь стихия гражданского протеста, что для меня, несмотря на все оговорки, является самым принципиальным и важным моментом. Возвращается выборность губернаторов, то есть принцип федеративности, самого устройства страны. Возвращается свобода слова (ничем не ограниченная, как при Борисе Николаевиче), пусть пока только в интернете, но возвращается. Возвращается подлинная многопартийность, по крайней мере намерения такие есть. Возвращается при нем и благодаря ему возникшее само слово, само определение — оппозиция, то есть люди, у которых есть другое мнение, не согласные, не смирившиеся с существующим порядком вещей, и при этом совершенно в легальном поле существующие, имеющие право так думать, так говорить, так действовать. 

Эпоха Ельцина продолжается. И не только потому, что сама жизнь так повернулась. Не только из-за наших проблем, мучительных и нерешенных. Не только потому, что подросло новое, более свободное поколение. Не только.

Когда мы говорим о том, насколько великим и масштабным политиком был Ельцин, мы все время кладем на чашу весов то одно, то другое. Экономическая разруха. Но политическая свобода. Свободные выборы. Но недостроенность политической системы. Права и свободы, которые он нам дал. Но реальное бесправие в реальной жизни. Баланса никак не получается. Чашки весов скачут, туда и сюда.

А может быть, давайте по-другому?

Политик ведь измеряется не только тем, каким он был. Какие речи он говорил, какие проводил референдумы, плебисциты, какие реформы обещал, какие реально провел. Все это важно, конечно. Но подлинное его величие — в наследии. В том, что он нам оставил. За что его будут помнить следующие поколения.

Так вот, Ельцин оставил, наверное, самое главное — документ. За него можно бороться. Его можно отстаивать. По нему можно строить и развивать общество. В нем воплотилась вся духовная мощь, вся суть великого перелома девяностых.

Конечно, я имею в виду ту дико драматичную, буквально в пороховом дыму, под звуки выстрелов родившуюся ельцинскую Конституцию 1993-го.

Судьба реформаторов в России была разной. Кому-то очень везло, кому-то совсем нет.

В некоторых стреляли. И убивали. Некоторых сначала проклинали, потом начинали боготворить. Некоторым довелось увидеть плоды своих рук при жизни. Некоторые не увидели уже никогда. Некоторым ставили памятники. Других быстро забывали.

Но почти никому — вот что поразительно и даже как-то страшновато, если оглянуться в ту гулкую холодную пустоту, — ни одному из наших реформаторов не довелось оставить после себя закон, документ, текст, завет, грубо говоря, удобную и понятную инструкцию, по которой можно было бы жить дальше. И которая не была бы последующими событиями отменена.

Я глубоко верю, что этот текст и этот завет Ельцина никакими последующими событиями отменен не будет. 

Но другое дело, как с этим текстом поступили мы, его современники? Почему мы никак не можем, органически не в состоянии построить свою жизнь в соответствии с его параграфами? И даже всеми силами пытаемся им противостоять? Не уважаем чужую собственность. Не уважаем чужую жизнь. Не уважаем чужое право на высказывание или самовыражение. Не хотим соблюдать фундаментальных прав другого человека на свободу и на защиту закона. Используем этот закон, как финку, как лом, как дубину — лишь бы извратить его основополагающий смысл. Лишь бы отнять чужую собственность, чужое богатство.

Это, конечно, совсем другая тема — но мне всегда было интересно, догадывался ли сам Борис Николаевич, какому испытанию он подвергает наш русский менталитет, наш национальный характер, наш русский мир, основанный все-таки больше на детском страхе и на детской вере, то есть на чем-то бессознательном, нежели на трезвом и ясном рассудке? Нежели на чувстве долга и на взрослой ответственности? Видел ли он эту опасность или ему было не до того?

Не знаю. 

Вообще у него была такая особенность — многих вещей он никому не говорил. То есть вообще никому. Он умел о них молчать. В молчании его была особая сила, особая значимость. Даже самым своим близким людям какие-то главные вещи он говорил очень неохотно и в самых исключительных случаях. Когда он принял решение порвать с Политбюро, поссориться с Горбачевым — он молчал до того самого момента, пока не сел за письменный стол и не написал письмо генеральному секретарю. Он молчал до последнего, до последних минут практически, когда речь шла об операции на сердце, о решении уйти в досрочную отставку. О многом.

Он знал, что лучше сказать мало и вовремя. Он не любил, когда правда тонет в словах. В потоке ненужных слов.

Нынешняя многословная эпоха могла бы этому у него поучиться. 

Но есть вещи, которые так и остались, что называется, без комментариев. Без его комментариев. И это, конечно, очень обидно.

Очень.

В этом молчании есть, конечно, свое величие, ибо это молчание героя. Но есть и пустота, которую нечем заполнить. Пока нечем по крайней мере.

 

Впервые опубликовано здесь


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое