Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Бог Москвы. Колонка Наталии Осс

Бог Москвы. Колонка Наталии Осс

Тэги:

Вопрос, уйдет ли Лужков, столь же актуален, как и классический – есть ли жизнь на Марсе. Может, она и есть, но нам все равно ею не пожить.

Куда бы ни ушел Лужков, он не может уйти. Он растворен в воде, разлит в воздухе, он присутствует в каждом куске пищи насущной, данной нам днесь. Похоже, он бессмертен.

Способ достижения бессмертия, открытый Лужковым, прекрасен в своей простоте. Он взял исторический, культурный, политический, экономический бренд «Москва», соединился с ним, присвоил его, а затем произвел ребрендинг. В итоге оказалось, что никакой Москвы нет, есть только Лужков. Лужков подменил Москву собой.

Лужкову удалось то, что в полной мере не удалось даже Сталину – он сделал реальным, вещественным собственное подсознательное. Представление мэра о городе стало самим городом. Его фантазии, фантомы, фобии, комплексы, желания, страсти и слабости – это и есть материя, из которой построена новая Москва. По фантазиям можно ездить на машине, страсти продаются на квадратные метры, фобии царапают небо шпилями и башенками, слабостями оборудованы трибуны в Лужниках, комплексы спрятаны под землю в виде гаражей и паркингов, фантомы обернулись монструозными проектами вроде «Сити» и прочих «парусов». Все, что не укладывается в сознание и подсознание мэра, просто перестает существовать. Одним бульдозером этого не сделать.

Юрий Михайлович, несомненно, войдет в историю как один из самых искусных и интуитивных манипуляторов массовым бессознательным. Великая сила Лужкова в том, что он смог уничтожить образ города в головах его жителей, заменив конструктором собственного изготовления. Он проделал это так виртуозно, что швов москвичу почти не видно. Видно только тому, кто каждый день думает о Лужкове, оплакивая смерть Москвы. Но и здесь ситуация патовая – борцы с градостроительным тоталитаризмом существуют постольку, поскольку существует сам Лужков. Он есть, а они – лишь фобия из области мэрского подсознательного.

Скажешь теперь «Москва», ответит эхо – «лужковская». Никакой другой больше нет. Ни пушкинской нет, ни гиляровской, ни старой, ни патриархальной, ни сталинской, ни брежневской, ни деловой, ни модной, ни архитектурной. Все подмяла под себя железобетонная кепка Юрия Михайловича. Все движется им, все работает благодаря ему, все процветает его стараниями, все сотворено его руками, всякое его творение славит господа нашего города. Сердце Москвы – это сердце Лужкова. Есть такое поверье, что остановится оно – столица умрет. Мистический этот страх, существующий и в Кремле, – одна из причин бессмертности и бессменности Лужкова. Но не единственная.

Никто уже не помнит, как жила Москва семнадцать лет до назад, а уж на пятьдесят или сто лет открутить и вовсе невозможно. Да и жила ли она тогда? Хотя нет, жила, особенно в момент, когда ею занимался Лазарь Каганович. Москва, как всякое русское, оживает в момент критический. Каганович тогда многое в Москве убил, ей было больно, но она выжила, сохранилась как город. Лужков Москву умертвил, а потом родил заново, клонировал для жизни вечной, где нет уже болезней, старости, разрушения, плесени и грибка, а есть только победа чистого разума и расчета над хаосом несовершенной природы.

Последствия Лужкова в Москве неотменимы – дороги никогда не будут построены, потому что там уже стоят дома, дома не будут снесены, потому что они уже проданы, продать ничего нельзя, потому что все уже куплено.

Он зафиксировал образ города навечно, лишил его возможности развиваться стихийно и естественно, укротил вечную московскую расхристанность, необязательность, несовершенство, кривизну, кривоколенность. Это тот случай, когда гармония посрамлена алгеброй и геометрией. Лужков – гарантия того, что Москва стояла и стоять будет. А не Юрий Долгорукий и не Кремль в конце тоннеля.

Лужков изменил природу вещей, сделал их нетленными, победил распад и смерть. В этом смысле постановка вопроса о его уходе смехотворна – пришедшее навечно уйти не может.

Он взял исторический, культурный, политический, экономический бренд «Москва», соединился с ним, присвоил его, а затем произвел ребрендинг

О грядущей отставке мэра писали чаще, чем тот мальчик кричал: волки, волки! Никакие волки за Лужковым никогда не приходили. Наивно и поверхностно думать, что причиной тому – уникальные управленческие способности, глубокая укорененность мэра в городской хозяйственный комплекс, умение вести политическую интригу, сильные союзники и даже опасение Кремля, что уйдет Лужков – и все развалится. Хотя известно, что, например, «глуповцы, оставшись без градоначальника, немедленно впали в анархию». В конце концов, Лужков – человек, а человек может ошибиться, сделать неверный ход, за семнадцать лет он ошибался, и не раз. Но выживаемость Лужкова другого, иррационального толка.

Слухи о том, что мэр скоро уйдет, возникают из того же подсознательного. Слабость его там, где его сила. Желание избавится от Лужкова – это желание избавится от власти отца. Желание столь же сильное, как и страх потерять этого отца в процессе борьбы за лидерство. Стать таким же могущественным, как отец, ребенок может только сделавшись самостоятельным, отказавшись от отцовских рецептов и схем.

Уйдет он – и что изменится? Да ровным счетом ничего. Любой пришедший править и володеть делается Лужковым, хоть из Питера он прибыл, хоть из Нижневартовска. Москва лужковская, имперский город, Третий Рим, генерирует только такой тип руководства. Отеческий, с прищуром, с пританцовкой, с горловой песней, с засученными рукавами, с раздачей слонов и пряников, с разливом медовухи и скоморошеством. Голос Лужкова, несущийся из громкоговорителей, его коренастая фигура, его крепкая мужицкая стойка, его хлебосольство и щедрость вызывают живой отклик в ликующих народных массах. Лужков прорастает из асфальта и земли, он народен почти до неприличия, до оргиастического слияния с дорогими москвичами. Тема плодородия, достатка и потомства накрепко ассоциируется с животворящим Лужковым.

Его скульптурами можно было бы украшать детские площадки, и малыши с удовольствием ползали бы по его спине, усаживались бы к нему на руки, забирались бы на его кепку...

Лужков сахарный, сладкий, медовый. Недаром его любят пчелы. Фигурку Лужкова, отлитую в шоколаде, следовало бы продавать в кондитерских. Он, как Сахар из сказки «Синяя птица», угощал бы детей своими пальцами. И в виде каравая Лужкова легко представить – как Хлеб, он отрезал бы детям ломти от своего живота. И не убыло бы от Юрия Михайловича ни грамма. Потому что вечен и бессмертен.

Кажется, что Лужков существовал до того, как родился на свет. Разве не с него списан идеальный градоначальник, разве не его появление предсказал Салтыков-Щедрин? «Необходимо, дабы градоначальник имел наружность благовидную. Чтоб был не тучен и не скареден, рост имел не огромный, но и не слишком малый, сохранял пропорциональность во всех частях тела и лицом обладал чистым, не обезображенным ни бородавками, ни (от чего Боже сохрани!) злокачественными сыпями. Глаза у него должны быть серые, способные по обстоятельствам выражать и милосердие, и суровость...» В этом тоже состоит крепость Лужкова. Он не мэр, он литературный, былинный герой, глубоко укорененный в русской традиции. Солнечность в нем, несомненно, есть. И злонамеренного живодерства мало. Зато много кипучей энергии, расплавляющей все вокруг. Лужков – радостный гунн. Восторг, с которым он разрушает чужое, чтобы построить свое, охраняет его, как магический круг – Фому. Никто не осмеливается приблизиться к мэру, пока он в экстазе. Рядом с Лужковым любой другой генератор властной энергии начинает барахлить. Требуется очень сильная воля и твердое намерение, чтобы Лужкова победить. А до того ли сейчас генераторам?

В мрачном контексте последнего времени, на фоне разговоров о будущем страны, которое смутно и туманно, Лужков предстает оптимистом. Он все делает на века, его бетон и монолит всех переживут, всех зальют, все перетрут. В его гуннском строительстве есть сила и движение. Оно и прощено ему за то, что в этом есть действие, направленное против упадка и запустения.

Лужков оптимистичнее, чем Кремль. Чем даже сам Путин. В Юрии Михайловиче есть юмор, но нет иронии, какая есть во Владимире Владимировиче. Вопрос об уходе Лужкова – это вопрос о том, кто смеется последним.

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №133, 2009


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое