Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Близкие родственники. Главы из книги Николая Тарасова

Близкие родственники. Главы из книги Николая Тарасова

Тэги:

Писатель Николай Тарасов живет и работает на Сахалине. «Медведь» публикует главы из его мемуарной книги «По велению глупости»

Страшилки

Не раз гостил я у дедушки Николая Сергеевича и бабушки Анастасии Фёдоровны в Новосибирске. Там себя помню лет с четырёх. С двоюродной сестрой Светой, которая жила у них постоянно, и с соседской девочкой Валей я закапывал и откапывал во дворе «секреты» – кусочки стёклышек, камешки, фантики…

Девочки были на год старше меня и играли в докторов – важно заглядывали друг дружке в попы, прикладывали стёклышко к глазам и что­то там щепочкой изучали. Хотели и со мной проделать такую штуку, но я стеснялся и твёрдо заявил: «У меня попы нету». «Как нет? – удивились они. – У всех ведь есть». «А у меня нету», – упёрся я, и они отстали. В том невинном возрасте мы грубых слов ещё не знали.

Квартира на втором этаже из трёх проходных комнат и кухни, с туалетом в подъезде была в доме номер четыре по улице Спартака, которая совсем близко вливалась в широченный проспект. На той стороне проспекта громоздилось серое здание облисполкома.

Поскольку туалет находился на лестничной площадке, закрывался на висячий замочек и поход туда был связан с покиданием пределов квартиры, то я предварительно шёл к дедушке и спрашивал, можно ли мне сходить в туалет. За это дед нахваливал меня бабушке: «Молодец какой, всегда спрашивается. Понимает дисциплину».

В Новосибирске я впервые услышал гимн Советского Союза. Бабушка с дедушкой, проснувшись, обычно врубали на полную громкость радио, независимо от того, спит кто­то ещё или нет. Мама шёпотом жаловалась мне на такой дикий обычай.

И вот однажды, в шесть утра, услышав раскатистые звуки гимна, я залился громким плачем. Бабушка с дедушкой прибежали, спрашивая, что случилось. Я отвечал сквозь слёзы, что кого­то хоронят и мне ужасно жалко этого кого­то. «Да что ты, Коленька, это же гимн Советского Союза!» Так я узнал про гимн.

Впервые обмочил штанишки со страху, когда дедушка вдруг вынул зубы и защёлкал ими у меня перед носом. Такого я и представить себе не мог. Рассказал бабушке, и она деда поругала. А мне сказала: «Эти зубы – вставные. Не бойся». И мама не упустила воспитательный момент: «Ему немцы на войне все зубы выбили». Глубоко задумалась и добавила почему­то по слогам: «При­кла­дом». Так эта картинка и запечатлелась у меня в памяти: здоровенный немец выбивает прикладом дедушке зубы…

Второй раз со мной вышел конфуз, когда дедушка повёл меня к бабушке – она заведовала отделом писем в облисполкоме. Перешли проспект, вошли в огромное здание. И тут дед показал мне на милиционера при входе: «Смотри, сейчас он тебя заберёт». Невинная стариковская шутка сработала безотказно. Штанишки опять промокли. И бабушка, обнаружив это, напустилась на деда: «Опять, идиот старый, напугал ребёнка».

Дедушка в полковничьем мундире, с орденами и медалями, стоял перед ней, опустив голову, как детсадовский шалунишка, и ковырял пальцем зелёное сукно стола. Возражать и отбиваться ему было не с руки, поскольку имелся стратегический замысел: выклянчить трёшку на чекушку водочки, до которой он был охоч.

Да, дедушка любил выпить. Но это ему дозволялось только во время воскресного обеда. Выпив, он с большим удовольствием и многократно, со слезою, чихал. А в остальные дни ему приходилось припрятывать дома бутылочки в разных местах. Бабушка находила их и выливала. Смахивало на игру. Дед в такой момент расхаживал по комнатам с мухобойкой, делая вид, что его это не касается. Но сам зорко поглядывал, в какой угол направляется бабушка.

«Какие у него злые шутки», – сокрушалась в те дни мама. Но я проявлял мужскую солидарность: «Если бы тебе прикладом все зубы выбили, ты бы тоже так шутила…»

Третий раз чуть не вышел конфуз, когда дедушка взял меня с собой в баню и я впервые увидел сразу столько голых мужиков во всей красе. Зрелище было явно не для малыша, и я сильно напугался. Но всё­таки был уже учён и понял, что это очередная дедова страшилка. «Расскажу всё потом бабушке», – решил я и успокоился.

Бабушка от моего рассказа сначала расхохоталась, а потом всё­таки поругала деда: «Придумал, куда ребёнка взять». На что он выставил свой резон: «Куда бы я его дел в банный день?»

Считалось, что дедушка герой Гражданской войны. Телеграфист из Вышнего Волочка, потом балтийский матрос, служивший на крейсере «Андрей Первозванный» и штурмовавший Зимний дворец. Затем один из зачинателей военных трибуналов. Воевал с басмачами. Чуть ли не лично изловил и судил Ибрагима­бека.

Про курбаши Файзуллу рассказывал мне так: «Ушёл от нас Файзулла в Афганистан. Ну и погнали мы спецотрядом следом за ним. Три дня скакали до его логова. И на девушку выманили. Послали человека сказать: “Привезли красивую девушку. Продать хотим. Приходи смотреть…” Он пришёл. Мы его – в мешок и на коня. Трое суток опять ночами скакали. Привезли. Судили. Расстреляли».

В книге «50 лет военным трибуналам» есть фотография, где бритоголовый дед с двумя такими же «стражами революции» по правую и левую руку вершит правосудие, а перед ним в халате и в тюбетейке стоит басмач. Фамилия у басмача русская – Пименов. И был он якобы кровавым сподвижником курбаши Файзуллы.

Через годы, увлёкшись рисованием, я с упорством маньяка изображал один и тот же портрет: старик в чалме с пером, почему­то в бурке и в черкеске с патронными газырями. Конечно, это был портрет басмача Файзуллы в моём представлении.

Ещё раз он мелькнул однажды, когда мы семьей пошли в Ташкентский цирк. Был он тогда не в Старом городе, как сейчас, а в центре, на улице Правды Востока, цирк­шапито.

На подходе поток людей оттёр меня от семьи, и рядом возник этот самый старик, в халате и чалме. Страшно вращая глазами, он надвинулся на меня: «Дэнег давай!» Я старался отделиться от него, но толпа не давала. А он, намекая жестом на ножик в рукаве халата, шипел: «Дэнег давай!» Я молчал, хотя уже был готов заплакать и пропищать, что, мол, деньги у папы, а я тут ни при чём. Когда наконец нашёл своих и рассказал папе про «Файзуллу», он тут же ринулся искать его по моему описанию. Но старик как сквозь землю провалился. Мама потом откликнулась: «Напугали, мерзавцы, опять ребёнка».

«Тарас Бульба» и «Гадюка»

Иногда в моём поле зрения возникали очень умные люди. Об этом я догадывался по тому, какой почтительностью их окружали. Таким был, например, папин патрон, его старший товарищ и наставник генерал юстиции Мельниченко. Он бывал у нас в гостях в Уссурийске всякий раз, когда приезжал в командировку из Хабаровска. После застолья и лёгкого генеральского «поддатия» мы с ним играли в футбол в нашем просторном коридоре.

Через много лет в знаменитой документальной эпопее Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» я прочитал, что некий «подполковник юстиции Мельниченко» прислал автору книги в конце сороковых годов интересное письмо с материалами о репрессиях в армии.

Книг в доме всегда было много. Особой популярностью у нас с братом пользовалась серия «Военные приключения», повести про шпионов и тому подобное. Брат читал первым, я – следом за ним и по его рекомендациям. Самое сладкое чтение наступало, когда родители уходили на вечерний киносеанс в Дом офицеров, а мы на своих койках под одеялами читали с фонариками. Так нужно было, чтобы окна не светились, ведь отбой у нас наступал в девять часов.

Ещё было здорово, когда папа вечером садился за круглый стол в большой комнате и вслух читал нам Гоголя: «Тарас Бульба», «Вий», «Нос», «Портрет», «Невский проспект»…

Глупость, как известно, ходит рука об руку с тщеславием. Если можно назвать так желание выглядеть не тем, кто ты есть, – от книжек, от фильмов, от воображения…

Доставал я, к примеру, из шифоньера и нахлобучивал на голову папину полковничью папаху, обматывал шею белым полковничьим шарфом, накидывал шинель на плечи и приделывал себе для убедительности усы из клочьев меха от какой­то шкуры на полу.

Красуясь в таком виде в распахнутом настежь окне третьего этажа, я представлял себе, как удивляются моему виду прохожие. «Эге, – думают они. – Да это не простой мальчик. Даром, что ли, у него усы растут и мундир с погонами… Наверное, это герой».

С Витькой Дроздом играли мы в основном у нас дома. У него в бараке иногда обедали. Надолго запомнился вкусный украинский борщ, которым угощала меня его мама.

Играли в «Чапая», в «уголки», ползали по полу с «солдатиками». Высокий эмоциональный накал провоцировал на междометия, восклицания и даже на «уличные» выражения. У меня почему­то в ту пору для всех состояний – гнева, радости, недоумения, совсем как у Эллочки­людоедки, – служило одно слово: «гадюка». Где его подцепил, не помню, но сыпал им безостановочно.

И как­то раз в конце дня папа, заехав домой пораньше и услышав всё это, сделал заявление: «Витьку Дрозда больше не приглашать…» «Почему? – захныкал я. – Слово­то не матерное…» «Потому, что твой приятель приходит к тебе в гости не для того, чтобы ты его оскорблял и честил таким злобным словом». Пришлось срочно избавляться от липучего «паразита».

От стадиона до цирка

За Домом офицеров был стадион. Мы туда ходили бегать­прыгать из 25­й школы. А также поболеть за свою городскую команду, когда приезжали откуда­нибудь соперники. Во внутренних матчах судьи бегали по зелёному полю босиком. «Как где­нибудь в Бангладеш», – умилялся брат.

Легендарный центрофорвард по фамилии Леснов в популярности превосходил в родном Уссурийске Пеле и Гаринчу. Ребята говорили: «Если Леснов попадает в штангу, то штанга трескается пополам». Кому­то даже посчастливилось стать очевидцем такого чудесного события. Ввиду этого считалось, что правой ногой ему вообще было запрещено бить.

Через несколько лет точно такую же историю я слышал про форварда ташкентского «Пахтакора» Геннадия Красницкого.

Уссурийск в ту пору не был обделён и событиями культурной жизни. Побывал проездом из Китая знаменитый бас Максим Дормидонтович Михайлов. Почти весь город пытался попасть на концерт Леонида Утёсова в Доме офицеров. Брат Андрей сфотографировал его с галёрки на балконе зала. Этот чёрно­белый фотошедевр – крошечный Утёсов на сцене, снятый с высоты птичьего полёта, – долго хранился в семейном архиве.

Приезжал цирк­шапито с тиграми и укротителями, с борцами и знаменитым клоуном Шульгиным. Огромные и неповоротливые, в борцовских, похожих на детские комбинезоны, трико с подтяжками, мастера французской борьбы упирались друг в друга головами, пыхтели и издавали неприличные звуки. Но всё равно они словно сошли со страниц зачитанных до дыр книг: про Ивана Поддубного, про Ивана Заикина, про цирк «Гладиатор»…

Мама зачем­то повела меня с братом знакомиться с клоуном в его грим­уборную. Он строго и неулыбчиво разглядывал нас, мы, молча, – его. Мрачней человека я в жизни не видел.

Кто из нас насколько адекватен,
Каждый сам решает для себя…

За всех молчащих говорила мама. И, потрогав на прощанье «на удачу и на счастье» клоуна за палец, мы дружно убрались восвояси.

за алмазами

В третьем классе, под впечатлением книжек А. Ферсмана «Занимательная минералогия» и «Путешествие за камнем» с чудными иллюстрациями, решил я поставить на промышленную основу поиск драгоценных камней. Обойдя дворовые песочницы, дал дошколятам задание: собирать в округе все просвечивающие камешки и нести мне. За каждый пообещал платить три копейки. А сам думал: уж из сотни­то прозрачных камешков хоть один наверняка окажется алмазом…

Малыши трудились, я платил. Каждый «принос» внимательно разглядывал на солнце. Алмаза я никогда «живьём» не видел, только на картинке, но был уверен, что определю его сразу, как увижу. Конечно, алмазом должен был оказаться самый прозрачный из всех принесённых.

Деньги, сэкономленные на школьных завтраках, закончились на третий день. Но назвать какой­нибудь из принесённых малышнёй кремешков алмазом язык так и не повернулся.

Года через четыре, гостя в Ярославле у маминого брата – единственного брата среди девяти сестёр, – дяди Лёни, убедился в том, что не был одинок, разыскивая алмазы в дикой природе. Возможно, это было определено даже генетически.

Дядя Лёня – шестидесятилетний сухонький ветеринар на пенсии, ещё работающий, жил один в деревянном домике на несколько семей. Уважал винцо. Писал философские труды, как сам сообщил, кивая многозначительно на средних размеров сундук.

Дядю Лёню я вспомнил мгновенно, узнав его в фильме «Родня» в герое с гармошкой, променявшем село на город.

Так вот, как­то вечерком, после ужина, по страшному секрету дядя Лёня сообщил мне, что открыл крупнейшее месторождение алмазов. Все южно­африканские и якутские – отдыхают. Здесь, под Ярославлем, алмазы прямо на поверхности лежат и запасы их неисчислимы. «Пытался сообщить властям – не хотят слушать. А скорее всего, просто зажиливают мой процент от открытия. Вот, смотри…»

Из сундука дядя Лёня извлёк пару булыжников размером с небольшой кулак. Клянусь, это были обыкновенные булыганы, хоть дорогу ими мости. Я в ту пору минералогически уже был подкован и потому спросил, как он узнал, что это алмазы. Ответ был веским, под стать «алмазам»: «Стекло дробит…»

Разубеждать его не стал, но после этого как­то сам собою утих интерес к камню номер один, овеянному множеством легенд и мифов. В жизни я его больше никогда не искал и не встречал.

Дядя Лёня очень гордился мной и, когда мы проходили с ним через дворик с городошниками и доминошниками, представлял меня народу: «Это Колька, племянник мой из Ташкента, второй Есенин». Во всём остальном, не считая «алмазов», дядя Лёня был нормален.

Хотя в первый вечер меня смутила несколько его всеядность: гостинцы, персики с Алайского базара в картонном ящике с дырками, после поезда стали на себя не похожими, почернели и подурнели со всех сторон.

«Персики были, да скисли», – сказал я, открыв коробку. «О!» – восхитился дядя Лёня. И пока я подбирал деликатные слова, чтобы объяснить, что они пропали и есть их нельзя, он уже зажевал махом три штуки и заявил: «Отличный продукт!»

Но здесь дело было не в ненормальности, я думаю, а в том, что он и персиков­то никогда живьём не видел. Откуда в Ярославле персики в советские времена?

Сам­то я, к примеру, мандарины и бананы впервые попробовал в Уссурийске. Целый ящик мандаринов под Новый год стоял у нас под кроватью в детской. Мама сказала, что это папин военный паёк.

Потом, бывая в разных городах, видел одну и ту же предновогоднюю картинку: мандаринов нет в продаже, а город усыпан мандариновыми корочками.

В конце 80­х годов, когда мы все стояли в очередях, обмотанные талонами, брат моей жены Костя, приехав из Греции, рассказывал: «В Салониках есть одно место, называется “Африка”. Там на прилавке и летом и зимой лежат бананы, апельсины, мандарины, ананасы, яблоки, груши и много ещё всяких других фруктов».

«Не верю, – говорил я, – как это может быть: и зимой и летом…» Но Костя показывал фотографию «Африки», которая не оставляла места сомнениям.

Также отвечал я «не верю», когда мне рассказывали, что там стиральные машины не только стирают, но ещё и сами полощут, отжимают и сушат бельё. «Не верю. Как это – сами выжимают бельё?» Идеалом стиральной машины для меня была «Сибирь», но и с нею полоскание с отжимом было самым трудоёмким процессом.

В недавние времена, отдыхая в Хургаде, спросил я своего гида, славного египтянина Самира, который когда­то учился в Казани, что его удивило больше всего в СССР? В ответ услышал: «Очереди за апельсинами…»

Помню, на всех перекрёстках декларировали, надувая щёки: «Дети – цветы жизни! Дети – единственный привилегированный класс в нашей стране! Самые главные граждане – дети!» Я­то ладно, у меня был папа с военным пайком. А каково приходилось другим послевоенным детишкам без этих витаминных пустяков?

И теперь, глядя уже лет пятнадцать на прилавки, залитые оранжевым апельсиново­мандариновым светом «и зимой и летом», думаю: «Жалко им, что ли, было, вождям, помешанным на идеологии, приоткрыть калитку в своём железном занавесе хотя бы для детишек…»

Кампанелла и тётя Паня

В Ярославле жила ещё и самая старшая из маминых сестёр, тётя Паня, полностью – Прасковья Ивановна Козлова. Жила она в гигантском краснокирпичном общежитии текстильной фабрики «Красный Перекоп». У неё я тоже потом гостил с неделю. Когда­то она работала на фабрике, а сейчас ей было восемьдесят лет.

Тётя Паня знавала Фрунзе, сотрудничала с Фурмановым и ещё с кем­то из известных большевиков. Но в конце 20­х годов пошла к партийному начальству и сдала свой партбилет: «Вы мне ничего хорошего не сделали. Не хочу быть в вашей партии…» – так она мне рассказывала в 1962 году. «Вывели меня из партии и ничего плохого не сделали».

Общежитие состояло из множества узких комнат, больше похожих на кельи или на тюремные камеры, с чуть ли не километровым общим коридором на каждом этаже. На этажах простирались огромные кухни, похожие больше на заводские цеха, где всё время что­то шкворчало, журчало, парило и кипело. Множество народу суетилось одновременно у керогазов, выварок и кастрюль. Кухня мне представлялась воплощением социализма во всей его красе и наглядности.

С тётей Паней мы гуляли по старинному городскому парку, где на входе ещё с ерами и ятями сохранилось объявление: «Солдатам и собакам вход воспрещён». Оно было сохранено, видимо, для подтверждения известного тезиса, что при царе народу жилось плохо.

В парке мы садились на скамью. Она читала книжку или рассказывала мне что­нибудь из своей жизни. У неё был серьёзный дар гадалки и предсказательницы. С этим, как я понял, косвенно был связан и конфликт с партией.

Гадал у неё чуть ли не весь Ярославль. «В четырнадцатом году говорю я мужу своему: тебе, Серёга, гроб на днях, а мне – удары». «И что?» – замирал я. «А то, что через три дня он помер, а я полгода в больнице лежала, зрение потеряла. Через несколько месяцев только видеть начала. Поели рыбки на базаре…» «А дальше что?» – опять замирал я, потрясённый не только самой историей, но и простотой её изложения. «Все шли ко мне: погадай да погадай. Из деревень приезжали многие. Сначала я всю правду говорила. Гроб так гроб. Увечье так увечье. Потом жалеть людей стала. Прямо о плохом не говорила, обиняками только…»

Как­то дома раскинула она карты на меня – сплошь красные: «Ой, как хорошо у тебя всё будет. Видишь, какая карта!» Стала что­то объяснять и показывать у меня на ладони: «Первая жена у тебя будет иностранка, вторая – русская…» – это то, что уже сбылось из её гаданий. Но тогда звучало довольно дико. Где это мы иностранок в Советском Союзе видели?

Тётя Паня была и писательницей. У неё тоже, как и у дяди Лёни, рукописи хранились в сундуке, в углу комнаты­пенала. Он был почти до верха набит общими тетрадями, заполненными крупными буквами – каждая с ноготь большого пальца. «Романы мои», – открывала она крышку сундука. «Помру – всё забери себе. Никому кроме тебя не доверяю. Главное, чтобы Лёньке в руки не попало».

С «Лёнькой» у них были сложные и запутанные отношения, которые разладились окончательно много лет назад. И мама моя их помирить не могла. Вот откуда и «Кампанелла говорил…»

«Как же ты, тётя Паня, так много романов сочинила?» – дивился я её плодовитости. «А так: беру книгу в библиотеке, прочитываю. Потом всё читаное на свой лад и опишу. Подругам читаю – нравится. Ещё просят…» – такова была разгадка сундука с общими тетрадями. «У дяди Лёни тоже сундук есть с философскими трудами», – поделился я. «Ну пусть пишет, раз есть ему что писать», – неожиданно миролюбиво ответила она, хотя всегда резко отзывалась о младшем брате.

Вообще­то, несмотря на возраст, тётя Паня не была «злобной старушкой». Но характер чувствовался тот ещё. Ощущалось это по соседским и внутрикухонным отношениям. Соседки у неё спрашивали советов, жаловались друг на друга, обращались к ней почтительно и даже, как мне показалось, заискивающе. Она же разговаривала резко, твёрдо… Но со мной – ласково и задушевно. На прощанье подарила две общие тетради: «Читай на досуге, Коленька, вспоминай меня…»

Кое­что я почитал. По жанру это были, как сейчас понимаю, сценарии «мыльных опер» в народном, лубочном стиле. Где­то они и затерялись в моих ранних ташкентских архивах… А услышанное позже выражение «писать в стол» сразу стало близким и понятным. Потому что я уже видел и знал, что такое «писать в сундук».

Сохранилась фотография, на которой мой дедушка по маме Иван Иванович Козлов. Он похож на Атоса из «Трёх мушкетёров» не только аккуратными седоватыми усами и бородкой, но, главным образом, – глазами, в моём представлении. На нём красивая кожаная фуражка, пиджак в полоску, под которым чёрная косоворотка. Вот на кого теперь похож мой брат Андрей.

На обороте фотографии тёти Панин плач по нему, написанный крупно без букв заглавных.

рано ты умер, отец дорогой
не пришлось нам тебя поддержать мой родной.
ты веть жил для детей. ростил – нас поднимал.
всем ты нам помогал,
не пришлось нам тебе за труды заплатить.
за работу на нас нам тебя благодарить.
ты работал до самой могилы.
отдохнуть то тебе не пришлось.
зато с музыкой мы тебя схоронили
хорошо это нам привелось.
на могиле твоей большой тополь растёт
а на тополе том летом птички поют
детям гнёздышки вьют…

Известно, что этот дедушка был мастером­техником на ткацких фабриках в Иваново­Вознесенске и в Ярославле, следил за исправностью станков. То есть – техническая интеллигенция. Но мама зачем­то мне в детстве рассказывала, что был он грузчиком и революционером и умер в молодые годы от тяжёлой грузчицкой работы.

«Привет передай Антонину, – это папе, значит. – От Лёни. Помню его солдатиком в Хабаровске. А Шурка в библиотеке гарнизонной работала. Вот он к ней и ходил. Молодец, большим человеком стал. Я ещё тогда говорил, что парень он не простой», – прощался дядя Лёня, сморкаясь в платок.

Но мама идиллическую картинку в моём пересказе отвергла: «Всё пилил меня – что ты с солдатиком связалась, вон сколько офицеров вокруг…»


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое