Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Группа «Барто»: в революции много молодых, красивых и сексуальных…

Группа «Барто»: в революции много молодых, красивых и сексуальных…

Тэги:

У питерской группы «Барто» скандальная репутация. Их принято считать радикалами, панками и нарушителями общественного спокойствия. За одну из песен правоохранительные органы даже пытались привлечь их к ответственности. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что легенды и мифы о «Барто» реальности не вполне соответствуют. За их разудалым дискотечным панком стоит целая философия. Музыканты группы Мария Любичева и Евгений Куприянов побеседовали с «Медведем» о постмодернизме, подмосковных электричках, свободе выбора, актуальных перформансах и других материях, о которых не говорят на танцполе.

 

Идеалистов хрен переспоришь

Самое частое слово, которое употребляется в связи с вашей группой, — «радикализм». А в Википедии вообще называют вас панками. Они правы?

Женя: Мы интеллигенция вообще-то. Какие мы панки?

Маша: Мы женская группа, которая играет христианский рок.

Женя: Я женская группа, играющая христианский рок.

По-моему, вы меня разыгрываете, но в конце концов вам виднее.

Женя: Нас все время хотят привязать к чему-то и выхватывают каждый свое: правые находят правое, левые — левое, центристы — центристское. Гомосексуалисты — свое, перверсивное. Зачем ограничивать? В голове у русского интеллигента есть место большому количеству позиций. Как сказал один уважаемый нами мыслитель, сознание человека, взгляды которого не меняются, подобно омуту, а в омуте самое место гаду.

Маша: Нам не нравится состояние внутренней несвободы, готовность людей раствориться без остатка в обществе, отказ делать свой личный выбор. Вот такие взгляды, если о взглядах.

Раз пошел такой серьезный разговор, я вам возражу. Вы же понимаете, что выбор способны делать от силы пять процентов населения. Ну десять.

Маша: Да вы просто фашист какой-то, как можно так говорить. Когда ребенок встает на ноги, он делает первые шаги не сразу и падает постоянно. Должен пройти определенный период, чтобы стало не десять процентов мыслящих, а девяносто девять.

И отрицательный опыт вас не убеждает?

Маша: Ну мы же не собираемся умирать завтра, и солнце нам еще какое-то время будет светить. Я верю в прогресс, меня убеждает положительный опыт: практика многих стран доказывает, что люди не дураки и не быдло, они способны делать разумный и осознанный выбор.

Женя: Короче, мы идеалисты, а идеалистов хрен переспоришь.

Барто

 

«Назад к бандитам…» Коломна, Орехово-Зуево и весь мир

Вы всегда себя так экстремально вели, как можно судить по сценическому имиджу? Прямо с детства или это началось позже?

Маша: Я была достаточно непослушным ребенком. Хулиганила, убегала все время от родителей. И, наверное, что-то такое осталось во мне до сих пор.

Женя: Меня родители понимали. Я в двенадцать-тринадцать лет, отпрашиваясь на какие-то андерграундные концерты, доказал, что вменяемый, что мне можно доверять, я не прихожу в говно пьяный в семь утра, что я отвечающий за свои поступки молодой человек, и меня как-то не трогали по жизни. Так что у меня неприятностей не было.

А у вас, Маша?

Маша: Я бы не сказала, что были неприятности. Я росла в подмосковном городе Коломна и достаточно хорошо всегда училась, не прилагая к этому серьезных усилий. Случались какие-то конфликты на почве обостренного чувства справедливости, а так все было нормально. Музыкой увлекалась, выезжала на концерты в Москву. У меня не было необходимости конфликтовать, я жила в другом мире.

Женя: Тебе родители давали выбор? Давали.

Маша: Они мне только в одном не давали выбора, они меня заставляли заниматься спортом, чего я не люблю.

Что вы слушали в те годы?

Маша: «Аквариум», «Кино», а также массу модной иностранной музыки. The Cure, Bauhaus, и до сих пор их люблю. Была такая программа «Четыре четверти» по «Радио России», когда она начиналась, я как штык сидела и слушала. Как-то по ошибке купила кассету с группой Kiss, думала, она тяжелая, а там фигня такая. Ходила в банданах, в цепях, раскрашенная, с агрессивным макияжем.

И как на это реагировали граждане Коломны?

Маша: Коломна в этом плане город незашоренный. Я даже ни с кем не подралась из-за своего внешнего вида, а это была такая тема — драться. Но, конечно, в любом городе, будь это хоть Нью-Йорк, найдется бабушка, которая посмотрит и скажет: «Осподи! Чур меня, чур!»

Женя: А меня били ногами за широкие штаны. Это был Питер конца девяностых.

Вспоминаю вашу песню «Хочу в девяностые, назад к бандитам…» Нашли, по чему ностальгировать — по бандитам.

Маша: Я, кстати, реально видела все эти разборки: в доме, где я жила, находилось бандитское кафе. Мы как-то зашли туда по ошибке. Там такие личности сидели, как в кино показывают — в полумраке и дыму. Я жила на главной площади города и из окна часто наблюдала, как омоновцы вылавливают какие-то группировки, ставят их лицом к стене, сажают и увозят к себе. Иногда было страшно. Время было достаточно дикое, было небезопасно, но довольно свободно при этом. Все рухнуло, и люди находились в растерянности. Нас приучали к одному, а жизнь оказалась совсем другой. Призывали учиться, высшее образование получать, а тут взял сумочку, поехал в Турцию, приехал с сумочкой — и все у тебя хорошо. Открыл ларек — и все еще лучше. Нас выбросили, как котят, в море, надо было крутиться. Тем не менее дома не взрывали, людей в театрах не захватывали и газом не травили. Одно дело человеческий беспредел, другое — государственный. Разница есть.

Женя: Причем и человеческий беспредел никуда не делся. На улицах так же стреляют, как и тогда. Просто мы уже не так удивляемся. На фоне терактов это вообще кажется ерундой.

Маша: Со смертностью сейчас ситуация даже хуже, чем в девяностые. Пропавших без вести больше, жертв криминала больше. Но добавилось еще кое-что. Больше всего задевает, что властные структуры относятся ко мне как к идиоту, как к человеку, мнение которого никому не важно. Это очень некомфортная ситуация. Все, что мне было нужно тогда, и все, что нужно сейчас, — заниматься музыкой. Да, у меня сейчас есть возможность купить несколько синтезаторов, а тогда я вкладывала два года работы, чтобы приобрести инструмент. Но музыка — она же все равно внутри, она не в технологии. Сегодняшняя стабильность с вопросом реализации никак не коррелирует, потому что есть музыканты, которые используют самые современные технологии, и они никому не нужны, а есть музыканты, условно говоря, из Орехова-Зуева, которые нужны всему миру.

Барто

 

«Всегда хотела быть офисной крысой…» Pay what you want

Заниматься музыкой — главное, но ведь вы где-то еще и работаете. Хотя когда видишь «Барто» на сцене, трудно представить, что эти люди по утрам ездят в офис и отсиживают день перед компьютерами, как весь остальной планктон.

Маша: Тем не менее так и есть. Я работаю продакт-менеджером, занимаюсь маркетингом, продвижением, ценообразованием и прочими скучными вещами. В какой-то момент я не работала больше двух лет, мне было неприятно находиться в офисном пространстве, неприятно наблюдать, как ведут себя окружающие, как они перестают быть людьми и становятся карьеристами безо всяких моральных ценностей. Идет стремительная деградация, они встраиваются в систему, в это маленькое корпоративное сообщество. Я все корпоративное до сих пор на дух не переношу, потому что непонятно, как можно за это продаваться. В девяностые деньги были нужны, чтобы выжить. А тут – какое-то извращение…

Женя: А я работаю в старейшем литературном журнале страны «Звезда», заведую компьютерно-информационным отделом. Сказать, что я этим зарабатываю на жизнь, нельзя, но зато ощущаю себя в культуре. Мне это нравится, мне это необходимо.

И как сотрудники журнала «Звезда» относятся к вашим песням?

Женя: Хорошо относятся, они нам помогали, когда на Машу собирались завести дело из-за песни «Готов». За нее вступились мои редактора Яков Гордин и Андрей Арьев, подключив довольно серьезные связи вплоть до ректора Института русского языка и филологов с мировыми именами. Они подтвердили, что никакого экстремизма в тексте нет. И в том числе из-за этого хода делу не дали.

Маша: И в России, и на Западе достаточно много групп зарабатывает не музыкой. И даже люди, которые кричат, что они профессионалы и зарабатывают шоу-бизнесом, — с ними не все в порядке. Мы периодически узнаем, что проекты, которые крутят по радио и ТВ, убыточны. Можно прокрутиться сто пятьдесят раз на «Радио Максимум», а на концерты приходит пять человек.

Но если не крутиться, приходят двое.

Маша: Нет, не совсем так. Есть группы, собирающие достаточно большие залы, но в большом мире о них мало кто знает. А нам и жаловаться нечего, мы не стремимся жить на музыкальные заработки. Все наши альбомы выложены в интернете бесплатно. Самое прикольное в этой ситуации — когда люди платят сами, по своей инициативе. Я имею в виду систему «pay what you want».

Барто

 

«Я точно знаю, чего хочет танцпол…» Дискотека для мозга

С одной стороны, вы поете социальные песни, с другой — находитесь немножко в дискотечной эстетике. Как это совместить?

Маша: В этом весь кайф. Дискотека со словами, дискотека для мозга.

Или, можно сказать, «протестная дискотека».

Женя: Мы не протестная группа изначально. Это всем показалось из-за песни «Готов».

Маша:Которая тоже не о протесте, а о любви.

А как же «Кризис»?

Маша: «Кризис» — вообще типично офисная песня. Вот прямо что происходило у нас на глазах, то мы и описали. Там, где я тогда работала, директора компании поставили железную дверь с видеокамерой и охраной, чтобы никто из сотрудников не смог прийти и потребовать денег. Это было чудовищно. Были такие настроения, что давайте пойдем подожжем Кремль и так далее.

А в итоге все рассосалось.

Женя: Стало, конечно, лучше, чем очень плохо. Но хуже, чем хорошо.

Маша: У нас просто очень терпеливый народ. Кризис — значит, кризис. Затянем пояса, будем есть гречку. Гречка подорожает — будем есть макароны и бомжпакеты.

Но пророчество о том, что «все ебнется», не сбылось.

Маша: Как не сбылось? У нас теперь снова Путин. Я думаю, что скоро нам еще вернут смертную казнь, как в Белоруссии. Все к этому идет.

Но поете про все это вы весьма задорно и весело…

Маша: А чего плакать-то. Плакать другие группы умеют, а мы умеем над этим смеяться. Мы все-таки находимся в традиции постмодернизма, воспринимаем окружающее через игру. Я очень люблю искренние группы, но когда ты еще и смеешься, ты показываешь, что тебе не страшно. Это подпитывает. И ты не даешь себя сделать жертвой.

Вы чувствуете на концертах отдачу, понимание или большинство угорает, не вдумываясь в слова?

Маша: Основная масса текстов не понимает, но не думаю, что мы должны кого-то к чему-то обязывать. Если человек воспринимает песню «Танцпол» буквально, хотя она написана иронически, это в конце концов его дело.

Вечная ловушка постмодернизма: человек шутит, а его воспринимают всерьез.

Маша: Я думаю, это не наша проблема.

Женя: Если пять человек из ста поймет правильно — уже отлично. А если все остальные угорают от того, что прыгает девочка в чулках по сцене и прямая бочка бьет ритм, что в этом плохого? Главное, чтоб по подъездам не кололись.

Маша: Да, это важно. Когда я в Коломне жила, там все на героине сидели. Варили «винт» и играли рок. Я почему-то прошла мимо этой стадии с героином, но зато в притонах таких была и видела довольно страшные вещи. Это навсегда отбило интерес к тяжелым наркотикам.

Барто

 

«Приехали в столицу подозрительные лица…» Люберецкая эпопея

Группа «Барто» образовалась в 2006-м. Чем вы занимались до этого?

Маша: Был проект «Огни святого Эльма»: такая легкая музыка, лаунж, немного трип-хопа, большинство текстов писал мой бывший муж. Собственно, мы были мужем и женой, когда начали «Барто». В какой-то момент стало уже невозможно не замечать, что все катится в никуда, что скоро всем придет пес-пиздец. И мы поняли, что надо говорить обо всем этом, о том, что связано с ипотеками, кредитами и желанием проводить каждые выходные в торговом центре. Первый альбом полностью посвящен проблеме потребительского общества. Никуда в сторону мы от этой проблемы не уходили.

А до середины нулевых вам казалось, что все в порядке?

Маша: Мы жили в Коломне и не очень сталкивались со всей этой системой, когда деньги, деньги, деньги. Потом переехали в Москву, но из Москвы я уехала в Питер два года назад, потому что не смогла находиться в этой атмосфере.

Женя: А вообще «Барто» — проект люберецкий.

Маша: В какой-то момент мы снимали квартиру в Люберцах и все прелести этого города испытали. Все эти поездки в Москву на электричках, вся эта непрерывная гопота. Был еще такой момент в моей биографии, объясняющий появление «Барто»: я до середины нулевых работала в службе социологических опросов. То есть много видела. Всем кажется, что чудовищная какая-нибудь деревня из трех домов, без газа, света и воды, с пьяными людьми — это где-то далеко в глубинке. А это ни хрена не далеко, это сто километров от Москвы. Тебе не надо куда-то далеко ехать, чтоб увидеть нищету и абсолютное разложение. Там дети лазят в помойках... И мы стучались в эти двери, разговаривали с людьми.

Не побили вас там с опросами-то?

Маша: Были случаи, когда приходилось убегать, но не мне, а моим коллегам. Самое жесткое — Казанское направление. Ты входишь в электричку, а там магнитофон орет, рядом «поляна» с водкой, в карты играют. Кто-то спит, дети бегают чумазые. И сейчас, кстати, мало что изменилось. Я недавно ездила — все то же самое, утром «ягуарчик» у всех…

Барто

 

«Я готова, и ты готов…». Мордобой – это интерактивно

Из ваших песен складывается загадочный женский образ. С одной стороны, стервозная героиня на понтах, безбашенная, крутая. С другой — «нет мужика», она «одна и надолго». То есть не все так уж круто.

Маша: Одна и надолго — это не проблема. Не могу понять женщин, которые ставят перед собой цель родить ребенка, завести дом, семью. Мне это чуждо, это не мое. Я не ощущаю себя женщиной по социальной роли. Я прежде всего музыкант. И никакой это не феминизм: я люблю мужиков, люблю, когда двери открывают, цветы дарят…

То есть вы не коллеги «Пусси Райт»?

Маша: Все-таки нет, не коллеги. Но они молодцы, протестному движению такой группы очень не хватало. Насколько это имеет отношение к музыке? Наверно, в меньшей степени, чем к актуальному искусству.

Акцию их одобряете?

Женя: Да, одобряем. В России мало хепенингов интересных. Вот хуй на Литейном мосту — это круто. А что еще можно вспомнить?

Маша: Ни по форме, ни по содержанию ничего оскорбительного в этом нет. То, что они в Храме Христа Спасителя молились, чтобы Путин ушел, ни с какой стороны не может никого оскорбить. Это может обидеть Путина, и только.

Женя: Они же не кричали: «Аллах, сожги лучами смерти этот храм». Ничего такого не было.

Но провокация, безусловно, была. Без провокативной составляющей эта акция не имела бы никакого смысла.

Маша: Провокация не всегда является аморальной и уж тем более криминальной. Если встречаются умный и дурак, умный может довести дурака до исступления. При этом не скажет ни одного плохого слова. Оскорбительного — ничего, но обидеться можно.

«Поджигать машины ментов…» — провокация?

Маша: Когда мы писали эту песню, такие события уже были. Мы не провоцировали, мы описывали. Мы общались в то время с оппозиционно настроенной молодежью, и было понятно, что между ними тоже случаются романтические истории. Революция вообще достаточно сексуальна. Почему революционер — это сразу какой-то унылый чувак, некрасивый и асексуальный? В революции много молодых, красивых и сексуальных.

Насколько далеко можно зайти в провокациях, на ваш взгляд? Где та грань, за которую заходить не стоит?

Маша: Я христианка и не могу перейти черту, которой меня ограничивают те же десять заповедей. Но, с другой стороны, я не могу требовать этого от других людей.

Женя: Все современное искусство есть нащупывание этой грани. У «Запрещенных барабанщиков» есть песня «Ай-я-я-яй, убили негра!» Вы считаете, это расистская песня?

Маша: А у Cure есть песня «Killin’ an arab». А у Клэптона— «I shot the sheriff». Тоже мне убийца шерифов, Клэптон. Я не буду петь таких песен, но не вижу, за что осуждать авторов.

Позиция немножко лицемерная: что-нибудь нарушить, но чтобы нам за это ничего не было. Помните, как преследовали Тер-Оганяна за акцию, где он рубил иконы? Дело, если не ошибаюсь, кончилось мордобоем. Я тоже считаю, что за перформанс не стоит преследовать уголовно. Но если рубишь иконы, не удивляйся, когда тебе за это бьют морду.

Маша:Тут еще такой момент с современным искусством: оно интерактивно. Когда дают в морду за то, что рубишь иконы, это своего рода продолжение перформанса. Удивляться не стоит, но это не значит, что мордобой — нормальная реакция. Когда кино появилось, люди из кольтов по экрану палили от испуга. А сейчас ничего, смотрят.

Женя: Мы два года назад на первомайской демонстрации играли песню «Готов» и видели, как менты пританцовывают под нее. Мы решили, что они хотят новые машины.

Маша: Известны случаи, когда и в Англии, и в Америке арестовывали за подобные тексты. Но в основном все исполняется безнаказанно.

Женя: Вы не заставите нас отвечать за свои слова.

Маша: Нет, никогда.

 

Фото: Руслан Сухушин

 

Посмотреть видео концерта «Барто» и интервью с группой можно здесь.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое