Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Арийский синдром. Фрагменты из книги Алексея Пименова

Арийский синдром. Фрагменты из книги Алексея Пименова

Тэги:

Книга Алексея Пименова, германиста, посвятившего долгие годы исследованию феномена «арийского синдрома», была задумана как очерк об институте «Аненербе», созданном в 1935 году – по распоряжению рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера и для разработки истинно арийской альтернативы иудео-христианской европейской культуре.

Отрывки из этой книги мы публикуем в своем журнале, предварительно «предупредив» читателя, что этот уникальный труд, «детектив» на сюжет одного из важнейших эпизодов мировой Истории  – не академические штудии, но актуальное исследование вечно повторяющегося феномена….   

 

Ибо, как говорит сам Пименов, «я не достиг бы цели, ограничившись рассказом об «интеллектуалах СС». А точнее – не обратившись к явлению несравненно большего масштаба – арийскому мифу. Доставшемуся нацистам в наследство от 19 столетия, а после падения третьего рейха – на самые разные лады оранжируемому продолжателями традиции – как в Европе (не исключая России), так и за ее пределами» 

 

Загадка слова МЫ

 … «Бульварный роман среди  шедевров» – так психолог Вильфрид Дайм в свое время определил место одной из форм арийского мифа, «ариософии»,  в истории мировой религиозно-философской мысли.  Увы, далеко не всегда эта внутренняя второсортность была очевидна.  Многим выдающимся мыслителям – вот где явила себя ирония истории! – в этой драме идей была отведена роль предшественников Гитлера и Гиммлера.

Стремление понять, в чем ирония истории заключалась на этот раз, и заставила меня задуматься об обманчиво бесхитростном слове МЫ, как раз в то время вновь обнаружившем свою многомерность.

На горизонте маячил конец девяностых: вчерашние консультанты ЦК КПСС тосковали по самодержавию. Профессиональные борцы с поповщиной твердили о соборности.  Дипломированные интернационалисты – о народе-Богоносце.

Лишь одно оставалось незыблемым в этих идеологических превращениях: «мы».  

«Мы возрождаем Россию», «Мы возвращаемся в мировую цивилизацию», «Мы...»

Какова природа этого исторического «мы»? 

«Мы»– это все те, к кому обращается идеолог, мобилизующий массы. Свои  – в отличие от чужих. Все, кто должен сплотиться и...

Здесь, однако, начинаются неожиданности.

Граница между своими и чужими всегда изменчива. Но невозможно провести ее произвольно, не принимая во внимания тех границ, что уже, так сказать, сложились. Сложились исторически.

Но неожиданности, повторимся, начинаются именно здесь.

«Если бы я знал что-либо полезное мне, но вредное моей семье, я бы это отверг, – рассуждал когда-то Монтескье. – Если бы я знал что-либо полезное моей семье, но не моей родине,  я бы постарался об этом забыть. Если бы я знал что-либо полезное моей родине, но несущее опасность Европе, или что-нибудь полезное Европе, но несущее опасность человечеству, я рассматривал бы это как преступление».

Предпочесть эгоизму самопожертвование – дело  нехитрое; в теории, разумеется.  Вопрос в другом: как не перепутать одно с другим?  На первый взгляд, границы между родиной, Европой и человечеством самоочевидны.  Беда в том, что иногда они утрачивают свою ясность.

Эта книга – об интеллектуальном соблазне, заставившем людей и народы забыть о собственных пределах. О политическом мифе, благодаря которому  этническая спесь обрела обманчиво-всемирные масштабы.  

Рассказать о нем невозможно, не касаясь истории Германии – единственной страны в мире, где он на двенадцать лет (с 1933-го по 1945-й) стал основой государственной идеологии.  Однако этих двенадцати лет не объяснить, не обратившись к несравненно более глубоким пластам немецкого прошлого.

Мне одинаково чужды и представление о немецкой истории как о многовековой подготовке к нацистскому народоубийству, и  рассуждения о том, что бесовщина национал-социализма – это «всего лишь» преувеличенная реакция буржуазного общества  на «азиатско-большевистскую экспансию». 

«От добра часто рождается зло, – писал в 1945 году Томас Манн. И уточнял: «Злая Германия – это добрая на ложном пути, добрая в беде, преступлениях и гибели». Природу этой лжи мне и хотелось понять.

Злодеяния нацистов не имели прецедентов на территории Западной и Центральной Европы и потому нередко воспринимались как непостижимая историческая аномалия. «Наш детерминирующий анализ имеет предел… У зажегших печи Освенцима… нет психологии…» – настаивала когда-то литературовед Лидия Гинзбург. «Можно ли относиться к эпохе нацизма так же, как к другим периодам прошлого?» – спрашивал себя историк Ян Кершау. 

Другие, напротив, расширяли круг сопоставлений. Американский этнограф Эрик Вулф сравнил истребление «расовонеполноценных» в оккупированной нацистами Европе с человеческими жертвоприношениями в державе ацтеков.

Результаты оказались неожиданно поучительными. Обнаружилось, к примеру, что в обоих случаях зверства, чинимые разбушевавшимся homo sapience, были следствиями катастроф – природных или социальных. Надлом ацтекской цивилизации имел экологическую природу: череда землетрясений на протяжении почти что целого столетия привела к опустошительным наводнениям и засухам. Немецкая катастрофа имела природу военную: сокрушительное поражение 1918 года превратило созданный Бисмарком второй рейх в руины. В первом случае народ усомнился во всесилии императора и жрецов. Во втором – в  политической адекватности прусской элиты, пятью десятилетиями раньше прибравшей к рукам страны Германского союза.  И в обоих случаях власть имущие ради самосохранения пошли на экстраординарные меры.

В том числе – на идеологические. Сильные мира сего, как всегда, искали оправдания своим действиям в заветах предков. Но теперь старые, привычные мотивы форсировались – до предела и до гротеска. Подчас – до полной неузнаваемости.

Эта перелицовка приобретала самые разнообразные формы.

Год 1798-й. «Я собираюсь основать новую религию», – пишет Новалис Фридриху Шлегелю. Уточняя: « Моя религия не намерена поглотить философию и поэзию… Но, рассуждая трезво, я полагаю, что существуют и объекты, которые не могут стать ни предметом поэзии, ни предметом философии… Новая религия должна быть исключительно магией. Христианство слишком проникнуто политикой… С другой стороны… вполне допустима… символически мистическая политика».

У Шлегеля эти мысли находят полную поддержку. «Религия, – отвечает он собрату, – задача из задач…. Я… ясно вижу… рождение новой эпохи, скромное и незаметное, подобно древнему христианству, о котором никак нельзя было бы предположить, что оно вскоре поглотит Римскую империю…»

Менее чем через полтора столетия немецкая альтернатива христианству стала реальностью. Усилиями людей, мало напоминавших Новалиса и Шлегеля.

О некоторых вехах на этом пути нам и предстоит вспомнить теперь…

….Когда-то Томас Манн сказал, что антисемитизм нацистов направлен не просто против евреев, но против христианско-античных основ европейской цивилизации. Этот гениальный человек, глубоко постигший сущность нацизма, возможно, и сам не догадывался, насколько он близок к истине. Зная документы, ему недоступные, мы видим сегодня: его слова – не метафора, а совершенно точный диагноз. Нацизм – это попытка создать альтернативную цивилизацию. К счастью – в тот момент провалившаяся. О ней-то я и пытаюсь рассказать в своей книге… 

Аненербе

 

Язычник Лоэнгрин

                                       – Как тебя звать?

                                       – Грини                                                                             

                                       – Как?                                                                               

                                      

                                       Генрих Бёлль «Смерть Лоэнгрина» 

 

Рассказ о воровавшем уголь мальчишке, сорвавшемся с поезда и умирающем в коридоре переполненного госпиталя, Бёлль написал в 1950-м. Мальчишку (едва ли не единственное в этом рассказе авторское пояснение) «звали, собственно, Лоэнгрин», и родился он «в 1933 году, в дни, когда даже на вагнеровских торжествах в Байройте во всех выпусках  кинохроники уже показывали портреты Гитлера». 

Если рыцарь Грааля долго и счастливо правил Брабантом, то земная жизнь беллевского Грини, менявшего ворованный антрацит на хлеб и картошку для младших братьев, оборвалась в неполные двенадцать лет.  Совпавшие – еще один символ! – с двенадцатью годами гитлеризма. И закончившиеся в один из тех весенних дней, когда обескровленный непрекращающимися бомбардировками союзников Третий рейх стремительно приближался к катастрофе. 

…Истории болезни заполнялись, однако, с прежней педантичностью.

«Ты когда родился?» «В тридцать третьем... десятого сентября».

Осень 33-го – легко различимый момент в том урагане событий, которым была гитлеровская «национальная революция».  Конечно, и в предыдущие семь  месяцев (начиная с 30 января, когда президент Гинденбург поручил «богемскому ефрейтору» возглавить правительство) новые властители земли немецкой без дела не сидели. Едва обосновавшись в берлинских кабинетах, новый глава кабинета и его коллеги* (при активной поддержке председателя рейхстага Геринга) взялись за демонтаж того, к чему прежние правители боялись даже подступиться. Не прошло и месяца после назначения Гитлера главой кабинета, как запылал рейхстаг. Ответом властей на поджог (двойную операцию, в которой люди Геринга умело использовали авантюристическое безумие нидерландского экс-коммуниста Ван дер Люббе как предлог для  расправы с компартией Германии) стал подписанный Гинденбургом декрет «О защите народа и государства», аннулировавший основные политические свободы и превративший нового рейхсканцлера (премьер-министра) в диктатора. 

 

Хроника «национальной революции»: год 1933

Двадцать второе марта: закладка концлагеря Дахау под Мюнхеном.

Первое апреля: бойкот еврейских магазинов по всей стране.  (За его соблюдением следят штурмовые отряды.)

15 апреля: увольнение из госучреждений всех евреев, пришедших на службу после 9 ноября 1918 года. (Исключение делается для ветеранов войны.) В тот же день налагается запрет на занятие евреями адвокатских должностей (без исключений).

Первое мая: третий рейх празднует День международной солидарности трудящихся (переименованный в День Национального труда).

Второе мая: штурмовики громят штаб-квартиру  Всегерманского объединения профсоюзов (ADGB). Профсоюзные лидеры Теодор Лайпарт и Петер Грасман арестованы. Профсоюзная касса конфискована в пользу государства.

Десятое мая: на Темпельховском поле (предместье Берлина) патриотическая молодежь под руководством Йозефа Геббельса (чуть менее двух месяцев назад назначенного министром пропаганды) сжигает книги «ненемецкого содержания».

Четырнадцатое июля: запрещаются все партии, кроме Национал-социалистической. В Германии устанавливается однопартийная система.

… После чего – уже осенью – новая власть приступает к строительству новой культуры.

Двадцать второго сентября (маленькому Лоэнгрину – двенадцать дней) – в Германии появляется новое учреждение – Имперская палата культуры (Reichskulturkammer). Подчеркнув, что партия и государство (теперь это практически одно и то же) намерены бороться против конкуренции и распыления сил в художественной сфере, Геббельс формулирует главный принцип немецкого искусства – «стальная  романтика».  Мастерам искусств надлежит сплотиться в борьбе за национальную самобытность. «Кровь и почва» (Blut und Boden; сокращенно «Blubo») – таков термин, призванный  выразить эстетический идеал нового режима.

Называет Геббельс и великого предшественника, уже воплотившего идеал в жизнь: Рихард Вагнер.  Выступая по радио в связи с возобновлением байройтской постановки «Нюрнбергских мейстерзингеров», министр пропаганды объявляет автора оперы «пророком третьего рейха». «Байройт для всех» – вот чем должна отныне стать немецкая культура.

Постановщик массового перформанса – конечно, Геббельс. Пожалуй – даже автор сценария.  Однако концепция – Гитлера, и только его. «Духовный меч, который мы держим в руках, – еще в 1924-м писал тридцатипятилетний фюрер НСДАП Зигфриду Вагнеру (сыну композитора), – был выкован в Байройте: сначала – самим Мастером, а затем – Хаустоном Стюартом Чемберленом»*.           

«Духовный меч» в руках вождя нацистов выкован Вагнером? Многие убеждены, что так оно и есть. «Исковерканный гений Вагнера – важнейший источник … нацистской идеологии», – считает, к примеру, Петер Фирек, писатель-антифашист, одним из первых попытавшийся проследить духовную генеалогию «национальной революции». В самом деле, разве не культ «крови и почвы» вдохновлял творца «Зигфрида» и «Парцифаля»? Разве не Вагнер говорил о враждебности еврейства духу музыки? Наконец, разве не он стремился превратить оперу в обрядовое действо, призванное внушить слушателю веру в «немецкий миф»?

И все-таки полного единодушия нет. «Величие  и страдание Рихарда Вагнера» – так озаглавлен доклад, с которым 10 февраля 1933 выступает в Мюнхенском университете рафинированный вагнерианец Томас Манн. С вызывающей прямотой заявляющий: «Истолковывать националистические… обращения Вагнера… в том смысле, который они имели бы сегодня, … значит фальсифицировать их».  Подлинный Вагнер, убеждает докладчик, – вовсе не предшественник нацистского почвенничества. И потому, что «до обоснования в Байройте его отношение к родной стране «было пронизано критикой и насмешкой», и потому, что культивируемая нацистами «немецкая народная музыка – единственная область, остающаяся вне его синтеза» (в противоположность Шуману, Шуберту и Брамсу), и потому (это, пожалуй, самое существенное), что вагнеровское «пристрастие к … мифически-пралегендарному»… – это наречие художника… служащее для выражения совершенно иных, революционных мыслей».

Правда, немецкий музыкальный истеблишмент думает иначе. «Такого оскорбления, – говорится в обращенном к писателю  открытом письме (любопытно заглавие документа – «Протест вагнеровского города Мюнхена»), – мы не потерпим ни от кого, а в особенности от господина Томаса Манна… переработавшего свои «Размышления аполитичного» с целью продемонстрировать свою лояльность республиканскому строю. Тот, кто столь предательски относится к собственным произведениям, не имеет права критиковать гения Германии». 

(Среди пятидесяти, подписавших письмо – композиторы Рихард Штраус и Ханс Пфитцнер, дирижер Баварского оперного театра Ханс Кнаппертсбуш и директор Баварского музея искусств Фридрих Дорндерфер.)

Дискуссии, однако, не получается. Автор «Волшебной горы» удаляется в зарубежное лекционное турне (он проживет еще двадцать два года, но до конца своих дней не вернется в Германию). Партийный журнал Nationalsozialistische Monatshefte помещает статью, в которой мировоззрение Вагнера определяется как «этический национал-социализм». Журнал Die Musik идет дальше: на его страницах композитор характеризуется как «посланец арийского мира».

Выходит, родители, окрестившие ребеночка Лоэнгрином, всего лишь прислушались к музыке революции? Правда, слово «окрестили» в данном случае – не самое подходящее.  «Как твоя фамилия? – спросила монашка. – Беккер. – Вероисповедание? – Никакого. Я не крещен».

Что же это за родители, не удосужившиеся крестить ребенка? И где они?

«Умерла»,  – отвечает мальчик на вопрос о матери.  – Отец?  –  но спросить о нем медсестра не решается. Есть еще, правда, старший брат, которого нет дома, но, услышав вопрос – где он работает? – «мальчик молчал, и монашка не повторила вопроса».

Мысль об отце и старшем брате преследует Грини до последнего вздоха. «А может, надо было сказать сестре, где отец  и куда  Хуберт  ходит  по ночам? Но сестры не спросили, а если не спрашивают, говорить  не  надо.  В школе ему всегда это внушали... Черт возьми, он ни за что не скажет этого сестре… где его отец и куда ходит по ночам брат…» 

Впрочем, где бы они ни прятались, удивительно другое: то, что немецкого мальчика при рождении не крестили, не вызывает у сестры-монашки ни малейшего удивления.  На эту тему она вопросов не задает – даже про себя.  Она и слыхом не слыхивала о родителях Грини, но ей ясно, что это за люди. 

А именно – что христианство они отвергли. Точнее – сменили религию: возможно, еще до января тридцать третьего.

Аненербе

Экспедиция "Аненербе" в Антарктиду

 

Третья конфессия

В те годы в Германии проживало чуть более шестидесяти пяти миллионов человек. Из них около сорока миллионов принадлежали к лютеранской церкви. Остальные (32, 46%) – преимущественно к католической. 

На этом фоне в июле тридцать третьего произошло событие, не так уж часто упоминаемое историками третьего рейха: те, кто видел в «национальной революции» пролог к революции религиозной, провели в Эйзенахе свой съезд. И, объявив о создании Рабочей группы движения за немецкую веру (Arbeitsgemeinschaft der Deutschen Glaubensbewegung), призвали власти зарегистрировать их в качестве «третьей конфессии».

Правда, для формирования конфессии «эйзенахцам» не хватало единства.  В съезде религиозных обновленцев участвовали самые разные группировки – и откровенно неоязыческие, и не порвавшие полностью с христианством, и просто расистские.  Порой не слишком охотно искавшие общий язык друг с другом…

Кое-кто из идейно близких (например, людендорфовцы – последователи расистско-языческой секты, возглавляемой фельдмаршалом Эрихом Людендорфом и его женой Матильдой) участвовать в объединении и вовсе не пожелал.

Зато о характере притязаний провозглашаемой религии спорить не приходилось. «Немецкие дети должны принять как самоочевидную истину, что Авраам, Исаак и Иаков – это их патриархи, а Моисей, Давид, Соломон –  их религиозные предтечи», – возмущался профессор Тюбингенского университета Якоб Вильгельм Хауэр, избранный на эйзенахском съезде председателем Движения за немецкую веру. «Однако У НАС, – подчеркивал Хауэр, – ДРУГИЕ  патриархи и другие образцы для подражания: Зигфрид, Эккхарт, Лютер, Гете, Фихте, Арндт».

Немцами галерея предков, однако, не исчерпывалась. «Религиозная история Германии, – утверждал соратник Хауэра Фридрих Гольгер, – всегда представляла собой борьбу индогерманской веры против христианства».  Среди важнейших задач движения значилась и такая: «Изучение... германо-немецкого мира (Germanisch-Deutsche Welt) в его неразрывном единстве с миром индогерманским». Включающая, в частности, исследования «самых различных очагов последнего – древнюю Грецию, Персию и арийскую Индию».

Характерна и фигура лидера: Якоб Вильгельм Хауэр был ведущим индологом Германии.  И одновременно – религиозным реформатором. «Тому, кто узнает, что я ходил в миссионерскую школу и даже работал в миссионерском обществе, – писал он в те годы, – моя теперешняя религиозная позиция может показаться непостижимой. Я никогда не был ни йогом, ни антропософом...»

Отход этого уроженца швабской деревушки, родители которого являли собой образец пламенного пиетистского благочестия, от религии предков и в самом деле не был связан ни с йогой, ни с антропософией. Он был обусловлен более глубокими причинами.  Какими?  Еще мальчиком Хауэр зачитывался скандинавскими сагами, открывая мир жестокой доблести, так непохожей на христианские добродетели.  И о том, как позднее – в Базеле, Оксфорде и Тюбингене – изучал ведийские гимны и Упанишады: с должной филологической строгостью, но и с дальним прицелом: найти в санскритских текстах источник немецкой национальной религии.

О Хауэре писали и друзья, и враги. Да и сам он не молчал: в послевоенные времена многие эпизоды его биографии вызывали повышенный интерес. Более существенно, однако, другое: религиозные искания тюбингенского профессора, да и других борцов за «немецкую веру», представляли собой ни в коем случае не начало, но лишь этап большого пути.  Начавшегося более чем за сто лет до эйзенахского съезда… 

Аненербе

Экспедиция "Аненербе" на Тибет

 

Ошибка Фридриха Шлегеля

Фихтевские «Речи к немецкой нации» – далеко не единственное, чем отмечен в истории немецкой националистической мысли 1808 год. В 1808 году Фридрих Шлегель выпустил в свет свою знаменитую книгу «О языке и мудрости индийцев». «Мало того, – скажет впоследствии Генрих Гейне,– что благодаря этой книге у нас началось изучение санскрита,  – благодаря ей оно было обосновано».  

То, как именно выдающийся философ-романтик обосновал необходимость изучать памятники древнеиндийской цивилизации, сделало его труд важнейшим документом не только индологии, но и немецкого национализма. Предки европейцев и, в частности, немцев, пришли из Индии, утверждал Шлегель.  Когда-то, продолжал он, индоевропейцев (т.е. всех, кто говорит на языках, произошедших от санскрита) связывал в единое целое не только общий язык, но и общий пантеон.  И наследниками этого единства являются сегодня германские народы…  

Обвинять Шлегеля в шовинистических настроениях было бы несправедливо: неприязни – ни к инородцам, ни к иноверцам – он не проповедовал. Напротив – высказывался за предоставление равноправия евреям и вдобавок был женат на дочери реформатора немецкого еврейства Мозеса Мендельсона. 

Основоположником националистического германизма этот разносторонне одаренный и обаятельный человек стал по причинам сугубо научного характера.

Дело в том, что открытие индоевропейского единства было целиком и полностью достижением лингвистов. Сходство санскрита с немецким и другими европейскими языками ошеломило и вдохновило западных ученых. «Мать» и «отец», «сын» и «дочь»,  «сестра» и «брат», «дыхание» и «огонь» – все эти слова, оказывается, звучат на таинственном языке браминов – само существование которого еще недавно ставилось под сомнение! – совершенно как у нас! А падежи! А числительные!

Однако найти нежданно-негаданно открывшемуся родству историческое объяснение никак не удавалось.

Как язык древней Индии был занесен в Европу? Конечно, если в более поздние времена римляне и арабы могли пускаться в завоевательные походы и основывать торговые колонии, то почему это было не под силу индийцам? С точки зрения логики, здесь действительно нет ничего невозможного. Однако никаких данных, подтверждающих это, ни европейские, ни индийские источники не содержали.

Зато в последних – например, в «Законах Ману» (Манава дхармашастра) – своде индийского права – и в пуранах (преданиях о богах и героях) Шлегель обнаружил данные иного рода. «В родословиях индийцев,  – рассказывал он о своем открытии, –… сообщается, как тот или иной род  вырождался и (входящие в него люди – А.П.) превращались в варваров… Законы Ману (X, 43 – 45) сообщают нам о целой группе... одичавших... кшатрийских родов, среди которых мы... обнаруживаем названия ... великих и прославленных наций: шака, чина и пахлава (шаки, китайцы и персы (пехлевийцы) – А.П.) ...  Затем следуют яванцы (т.е. ионийцы – А.П.) …  изображенные… как секта, приверженная чувственному культу природы...»

Предание об «одичании» славных древних родов немецкий ученый воспроизвел с безукоризненной точностью. 

И, как ни странно, именно в этом коренилась его ошибка.

Почему персы, китайцы и греки – это «одичавшие» индийские воины? А кроме того – с чего это некоторые из представителей индийского воинского сословия вдруг начинали «дичать»?

Для древних индийцев такого вопроса не существовало.  В их представлении мир отчетливо подразделялся на две части – Арьяварту, землю, в незапамятные времена завоеванную пришедшими с северо-запада благородными ариями, и окружающие страны, где в бесчестии и разврате живут аборигены – варвары-млеччхи.  Их обитатели противоположны друг другу как день и ночь. Первые живут на севере, вторые на юге. У благородных северян – белая кожа, а у жителей южных, неарийских земель – черная. Арии следуют дхарме (закону), удел варваров –  адхарма («беспредел»). Охарактеризовать их можно охарактеризовать лишь негативно: ашраддха  (неверные), aяджня  (не приносящие жертв), аврата (бестолковые) …

Все это приводило интеллектуалов древней Арьяварты к закономерному выводу: варвары – это попросту амануша – «нелюди». Побывав в варварских землях и вернувшись домой, благочестивый арий совершал специальные очистительные обряды: любое соприкосновение с «нелюдями» означало осквернение – телесное и духовное.

Особое значение придавалось языку.

Если у ариев он – истинно человеческий (для каждого явления в нем существует правильное название), то что за наречие используют нелюди?  Они говорят… на том же самом санскрите, только исковерканном. Порой – до неузнаваемости.

Так кто же эти варвары, не  почитающие богов и не умеющие правильно говорить? Одичавшие арии. Те, которым оказалось не под силу соблюдение суровых правил брахманизма. Живя не по правде на протяжении многих поколений, они в большей или меньшей степени утратили человеческий облик. (В том числе и внешне – из белых стали черными.)

Иными словами, арии считали себя даже не высшей, но единственной  цивилизацией  в мире.  И более всего на свете страшились осквернить себя соприкосновением с деградировавшими родственниками, не помнящими родства…

Эти представления Фридрих Шлегель истолковал как достоверный рассказ о событиях прошлого. Объясняя причины, будто бы заставившие ариев мигрировать на запад, он ссылался на суровый аскетизм брахманов и, в частности,  их предубеждение против мясной пищи, заставлявшие «отселяться» тех, кто не желал следовать строгой брахманской «конституции» (Verfsassung).  Иными словами, своим возникновением новые народы и культуры были обязаны неспособности подчинить свою жизнь дисциплине духа.

Таким образом, история Персии, Греции, а затем Рима и, наконец, христианской Европы представали взору ученого как цепь своеобразных сепаратистских движений, уводивших человечество все дальше от первоначальной гармонии.  

И все же индоевропейское единство продолжало существовать. Неосознаваемое людьми, оно сохранялось – тысячелетиями! – в словах и структурах родного языка.  Шлегель и другие романтики надеялись, что следующим актом мировой драмы станет восстановление утраченной целостности. И что главная роль здесь будет принадлежать немцам. 

Неудивительно, что немецкие филологи стали называть древних жителей Индии индогерманцами.

Изучение индогерманских древностей продолжалось. Ставились новые вопросы. Откуда завоеватели-арии пришли когда-то в Индию? Не в Европе ли находилась их прародина? Если так, то общие имена богов становились объяснимыми. А заодно и цивилизаторская миссия: древних аборигенов просветили древние пришельцы с запада, а сегодняшних – сегодняшние. Поскольку незамутненным арийское наследие не удалось сохранить и в Индии: смешения с варварами-млеччхами не помогла избежать даже суровая кастовая иерархия…

Европейские ученые все более откровенно истолковывали отношения ариев и аборигенов как борьбу двух рас. «Слово, означающее на санскрите касту (речь идет о варне, одном из четырех сословий, на которые традиционно делится индийское общество – А.П.) первоначально означает цвет, – констатировал на страницах своего четырехтомного труда «Изучение индийских древностей» выдающийся немецкий индолог (норвежец по происхождению) Фердинанд Лассен, – и это… доказывает, что они различались и по цвету кожи».  «Арийские индийцы, – продолжал он, – по языку (sic!) и физическому типу принадлежат к кавказской (т.е. белой – А.П.) расе…. Противостояние ариев и аборигенов, на которых брахманистская культура оказала незначительное влияние или не оказала никакого… – вот главное доказательство того, что первые являются пришельцами…»

Язык предопределяется расой? В девятнадцатом веке такое могли говорить вполне респектабельные ученые. 

Да и увязывать иерархическую организацию общества с климатом и кровью, текущей в жилах, принято было без обиняков. Не случайно, подчеркивал Лассен, что брахманы, не занимающиеся физическим трудом на воздухе и не подверженные воздействию климата, – самая белая каста. Тогда как шудры (варна, объединяющая потомков аборигенов – А.П.) и тем более чандалы (касты, к которым принадлежат представители «нечистых» профессий, не входящие ни в одну из варн – А.П.) – «в силу своего нищенского образа жизни даже телесно стали отличаться от остальных каст».

Лассен писал об Индии. Но очень скоро индогерманская модель была пересена на всю мировую историю, в том числе и на Европу. И в частности – на Германию. Немецкие дворяне, утверждал идеолог «ариогерманства» Гвидо фон Лист, происходят от представителей древнегерманского тайного союза.  Тогда как пролетарии – от индийских чандалов. Вследствие чего к ним следует применить законы об иностранцах…

… Кое-кто уже тосковал и по более общей идее. Почему наследники индогерманского единства, которым предстоит обновить мировую цивилизацию, все еще молятся расово чуждому Спасителю? Не пора ли вернуться к обрядам и верованиям арийских предков?

И Якоб Вильгельм Хауэр, с юных лет настаивавший на единстве религии и «расового сознания», ждал взрыва народной стихии, которая под его руководством кристаллизуется в религию нового типа.

Летом тридцать третьего казалось, что надежды сбываются.

Аненербе

Экспедиция "Аненербе" на Тибет

 

Позитивное христианство Гитлера

 «Немецко-верующих» ждало, однако, разочарование. С официальным признанием «немецкой веры» власти решили не спешить: только что избранный председатель получил от Гестапо предписание «воздерживаться от любых публичных мероприятий».

Почему? «Граф Ревентлов рассказал мне, – читаем в дневнике Геббельса, – о новых религиозных образованиях, о Хауэре и т.д. Сборище болтунов, интриганов, злоумышленников… Не так рождаются религии, и не так ниспровергается христианство».

Но Геббельс, напомним,  – лишь постановщик идеологического шоу.  В крайнем случае – сценарист. А концепция – Гитлера, и только его. Характерная деталь: новый вождь Германии любил поговорить. И порой выражался довольно откровенно. 

Была, однако, одна тема, которую он предпочитал не затрагивать. Фюрер не любил говорить о своих идейных предшественниках. И уж совершенно не терпел, когда кто-то сам выражал претензии на роль его идеологического гуру. Венского «ариософа» Ланца фон Либенфельса, которым он зачитывался в юности, он не только не пригласил в Берлин занять подобающее ему (по мнению самого Ланца) место, но даже наложил запрет на его публикации в Третьем рейхе. «Гитлер исполнил сочиненную нами музыку», – неосторожно написал (в книге, красноречиво озаглавленной «Прежде чем пришел Гитлер») Рудольф фон Зеботтендорф, в восемнадцатом году основавший мюнхенское «Общество Туле» (действительно сыгравшее немалую роль в создании НСДАП). Написал – и тут же оказался на третьих ролях в дипломатическом корпусе. Вспоминать о том, что происходило до его прихода в политику, Гитлер не хотел. 

Даже близкие соратники, желавшие внести вклад в идеологию, оказались отодвинуты. Умер в безвестности Готфрид  Федер – друг молодости и яростный борец с еврейским банковским капиталом.  Юрист Ханс Франк разработал новый свод законов, базирующихся на «народном инстинкте», однако созданный им кодекс так и не получил одобрения фюрера. Вместо того, чтобы назначить  создателя нацистской юриспруденции министром юстиции, Гитлер оставил на этом посту Франца Гюртнера – даже не члена партии. Союзника, но чужака.

Кажется, только ленивый не назвал «библией нацизма» розенберговский «Миф ХХ века». Но и этот труд Гитлер отказался объявить официальным идеологическим документом.  Автор получил много должностей, однако роль идеолога партии не досталась и ему.

Единственными среди ковавших «духовный меч национал-социализма», чью роль  Гитлер неизменно подчеркивал, оставались Рихард Вагнер и его интерпретатор Хаустон Стюарт Чемберлен.  Первый умер в 1883-м. Второй – в 1927-м…

Забота о собственном престиже заставляла диктатора проявлять удвоенную осторожность  и в делах религиозных. Да и отпугивать христиан, составлявших абсолютное большинство населения, он, разумеется, не хотел. Однако и снимать вопрос с повестки дня тоже не собирался. «Без  своей собственной веры, – заявлял фюрер, – немецкий народ не выстоит. Но что это такое, никто не знает. Мы чувствуем это. Но этого недостаточно». И заверял ближний круг: «В свое время мы позаботимся и об этом».  

А пока время не пришло, Розенберг выступил (в 1935 году) с официальным заявлением: в области религии НСДАП по-прежнему стоит на позициях «позитивного христианства» (как указывалось в старой партийной программе). Правда – с немаловажным уточнением: что позитивно, а что нет, партия решает сама. 

Впрочем, «немецко-верующие» не унывали.  Они не только собирались в своих пещерных святилищах, но и проводили мероприятия посерьезнее. Так, двадцать шестого апреля  1935 года Хауэр и граф Ревентлов организовали массовый митинг в берлинском Дворце спорта. Ставшее настоящим триумфом тюбингенского профессора…

«Под моим руководством это движение уже сегодня стало народным», – писал незадолго до митинга Хауэр.

Эта запись была сделана после разговора с рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером.

Аненербе

                                                           

Институт

«Исследовать среду обитания, дух и дела нордического индогерманства; хранить результаты исследований и передавать их немецкому народу; призывать каждого соотечественника этому содействовать», – так в специальном «положении» определялись задачи Исследовательско-педагогического сообщества «Аненербе» («Наследие предков»), учреждение которого состоялось летом того же, 1935 года в берлинской штаб-квартире СС.

Под началом рейхсфюрера СС (позднее, после череды кадровых неурядиц лично возглавившего «сообщество») собрались разные, да и разнокалиберные люди. Были талантливые шарлатаны – такие, как исследователь «нордических древностей» голландец Герман Вирт или австрийский «первооткрыватель мирового льда» Альфред Гербигер. Были высокопрофессиональные ученые-карьеристы – такие, как филолог-индоевропеист Вальтер Вюст. Были в изобилии просто функционеры – такие, административный руководитель «сообщества» Вольфрам Зиверс или бригаденфюрер Карл Вольф. Разнообразны были и дела сотрудников этого «научного генштаба»: одни составляли отчеты о санитарной обстановке в Дахау, другие снаряжали археологические экспедиции в Скандинавию, третьи изучали богомильские погребения в Боснии.  Один из отделов занимался «перепроверкой так называемых «тайных наук». Какая общая идея лежала в основе этой деятельности, приостановленной лишь незадолго до падения Третьего рейха?

«Рейхсфюрер СС, – констатирует американская исследовательница Хезер Прингл – намеревался не только контролировать прошлое Германии, но и господствовать над ее будущим…. Архитектор «окончательного решения» (еврейского вопроса – А.П.) планировал с помощью высоких белокурых мужчин-эсэсовцев и специально подобранных женщин возродить чистую арийскую породу. А используя знания, добытые учеными «Аненербе», он намеревался обучить эсэсовцев древнегерманской мудрости, религии, сельскохозяйственным навыкам…»

Тут-то Гиммлеру и пригодились «немецко-верующие». О прямом возвращении к верованиям древних германцев речь идти не могла: не составлявшие единой системы, религиозные представления германских племен просто не отвечали, что называется, идеологическим задачам эпохи. Арийскую альтернативу христианству еще только предстояло создать.

И «сообщество» взялось за дело.

Если в вермахте (вооруженных силах, т.е. обычной регулярной армии) к услугам солдат и офицеров были традиционные капелланы, то в партийных войсках моления Иисусу и Богоматери уже не возносились. Вместо Рождества и пасхи здесь отмечались дни солнцестояния.

Чему же поклонялись подчиненные рейхсфюрера?

«Мы с благоговением склоняемся перед предками, кровь которых течет в наших жилах, – (определяя) наш долг, – вот слова молитвы, которую каждый день творили военнослужащие СС. – Род связывает мужчину, побуждая его хранить наследие. Распространение наследия (осуществляется), чтобы появились всходы: вот смысл бытия. Семья хранит святилище, в котором находит приют пламя жизни. Мужчина и женщина – дарители, носители и распространители ростка жизни. Мы тоже однажды станем предками. Наши дети – свидетели нашего послушания и нашей сущности. А наши внуки возвестят о нашем величии». (Die zwoelf Lichtsprueche der SS. Bundesarchiv NS 19/320).

… Но внуки-язычники родиться не успели. Да и детям пришлось погибать под обстрелами союзников. Или так, как беллевскому Грини Беккеру.

Предков не дожившего до двенадцати лет Лоэнгрина хоронили по-христиански. А он, чувствуя приближение смерти, вдруг сознает, что отправляется на тот свет некрещеным.

«Нет, – крикнул он вдруг, – я не крещен!»

И сестра-монашка, набрав воды в медицинскую колбу, творит над умирающим мальчиком обряд крещения.

Грини Беккер ушел на тот свет христианином. Учителя и единомышленники его отца трактовали вопросы жизни и смерти иначе. «Тот, кто прислушивается к себе, – читаем в одном из дошедших до нас документов СС, – слышит голос своей совести – голос наших предков». На культе предков в конечном итоге и строилась религия, разрабатываемая подчиненными Гиммлера. «Человек может умереть спокойно, если у него есть сыновья», – любил повторять рейхсфюрер. В которых, как неизменно подчеркивал создатель «империи СС», и должен воплотиться отцовский дух. 

Любопытно, что себя Гиммлер считал реинкарнацией императора Генриха Птицелова. О чем заявлял с полной откровенностью…

Итак, переселение душ? По существу – да. Правда, Гиммлер формулировал это иначе. «Вера в перерождение, – наставлял он своих группенфюреров, – так же ненаучна, как христианство, учение Заратустры или Конфуция».  «Однако, – продолжал он, – у народа, верящего в возрождение, всегда есть дети. Такой народ будет жить вечно».

Земное бессмертие расы господ – такое определение предмета размышлений рейхсфюрера будет, пожалуй,  наиболее точным. То обстоятельство, что без учения о метемпсихозе тут все равно не обойтись, не очень занимало Гиммлера. На то были исполнители – интеллектуалы СС. А его интересовал результат: марширующие колонны эсэсовцев. Преодолевших «противоестественный» страх смерти…

Так предлагалось жить и умирать родителям одиннадцатилетнего Лоэнгрина – а в перспективе (после победы, когда будет время доработать детали) – всем, кому суждено было родиться представителями «расы господ».  В последнем сомневаться не приходится; об этом свидетельствует документ, представленный на рассмотрение Гитлера еще в августе сорок третьего.

«Немедленное и безусловное упразднение всех религиозных вероисповеданий после окончательной победы,  – так формулировалась в этом документе программа действий партии в области религии, – при одновременном провозглашении Адольфа Гитлера новым мессией. Фюреру (надлежит воздавать) … божественные почести. Существующие церкви, капеллы, храмы и культовые сооружения различных конфессий – преобразовать в святилища Адольфа Гитлера».

«Первый подходящий проект», – написал фюрер на полях. И распорядился: «Доктору Геббельсу – на доработку». 


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое