Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература

Андрей Родионов. Москва 2012

Андрей Родионов. Москва 2012

Тэги:

В издательстве «НЛО» выходит новая книжка любимого «Медведем» поэта Андрея Родионова. Называется «Звериный стиль». Большинство стихов в ней посвящено Перми, где Родионов с женой прожили полгода, участвуя в культурном проекте Марата Гельмана. Звериный стиль – это такая пермская фишка. Маленькие бронзовые личины, типа наших иконок, с изображением человека и разных зверушек. Что отражает финно-угорскую модель мира. А еще в Перми деревянные боги. И зимы, длящиеся по полгода. И вообще жизнь там суровая. Но зато подлинная, прошедшая проверку на прочность.

Из этой пермской суровости Родионов сумел извлечь совершенно пронзительную лирику. Аналогов ей в современной поэзии, пожалуй, нет.

Предлагаем вашему вниманию несколько стихотворений из новой книги.

Андрей Родионов

 

Девочки пели в масках в церковном хоре

Богородица выгони путина вон

у Надежды Толоконниковой плакал ребенок

а Достоевский не велел, чтобы плакал он

 

и храм был страшен как панк-молебен

и их тогда отвели в тюрьму

красиво одетых нежных царевен

под масками слез не видать никому

 

все плакали тихо, но вой был жуток

и лишь далеко в кирпичном кремле

причастный к тайнам, плакал путин

на что Федор Михалыч как раз положительно смотрел

 

_______________________

Где водка льется тихой речкой

в стакан и жертвы и убийцы

из сухаревской чебуречной

иной страны я вижу лица

 

иной страны чужие лица

сквозь опустевшие стаканы

пустые мертвые глазницы

средь шума пьяного и гама

 

как вкусен сок из чебурека

загробной сладостью пропахший

поэт серебряного века

из древней сухаревской башни

 

бутылка мертвая пустая

и башня древняя пустая

а сердце почему рыдает?

а просто так оно рыдает

 

_____________________________

Сто долларов за несколько строк

в одной из центральных газет

сегодня опять писал некролог

печальный и грустный поэт

 

о как хорошо, любимый мой,

так ему говорила жена

в осени жизни, суровой зимой

нам профессия будет нужна

 

прекрасная тихая жизнь без труда

начнется среди потерь

ты будешь мне диктовать тогда

по три некролога в день

 

медленно он к жене подошел,

погладил ее по плечу

губы его, как на ране шов

вдруг разошлись, шучу

 

____________________________

с широкой жопой, узкие в плечах

с айпадами своих стихотворений

в двенадцатом году в сиреневых кустах

мои друзья минувшие как тени

 

ты жив еще курилка журналист

о, одиночество, и твой характер трудный

а ты, как человек угнавший лифт

вдруг понимаешь что движенье нудно

 

как три на полтора твой узок блог

прощальный лайк друг другу мы синхронно

сквозь щели в досках сыпется песок

и слышится оркестр похоронный

 

мы завершаем годовой маршрут

и это замечательное время

когда на кладбищах москвы цветут

прекрасные цветы – цветы сирени

 

_______________________

Ты говоришь: веди колонку

на милом русском языке

но это ж – как вести болонку

вперед себя на поводке!

 

вверху прекрасные соседи

внизу прелестный гастроном

зимою в индию поедем

еще колонку мы ведем

 

асоциальна среди наций

Россия страшная как чорт

Москва 2012

семи морей замерзший порт

 

стучат декабрьские кнопки

клавиатуры сатаны

не дай мне бог вести колонки

в журнале ледяной страны

 

________________________ 

Случай в гостинице

Он спал, а за дверью комнаты

был коридор пустой

там под бордовым ковриком

шуршал сквозничок ночной

 

он спал. ему снилась телочка

с фуршета, того, что вчера

закончился вместе с полночью

а нынче, в четыре утра

 

приснилась. проснулся, спрашивал

хрустальный стучал молоток

ты помнишь, как в детстве страшненько

из скважины шёпот тёк?

 

за дверью тёмная тетенька

просила его до зари:

меня назови по имени

и в дом к себе позови

 

вот в тихой и темной комнате

раздался негромкий стук

вчерашняя ли знакомая

пришла, сбежав от подруг?

 

иль хищник, играющий с жертвою?

я встану и ключ поверну,

входи моя чорная женщина,

входи, моя милая, ну

 

_________________________

песенка про конец поэзии

девочка та, что верила

и чужими словами увлечена

ещё предплечий нежными венами

меня обнимает моя страна

 

но полоснуло лезвие острое

по самой пульсирующей строфе

вот уже поэт в девяностые

просто человек что-то орущий в кафе

 

словно откинув со лба волосы

девочка тебе твёрдо и просто

говорит полуотвернувшись в полголоса

пожалуйста, не юродствуй

 

и заглядевшись на типа

из "криминального чтива" 94 года

она уже зажигалкой зиппа

щёлкает: что это – усталость или мода?

 

она говорит: я должна забыться

мне хочется, чтобы стало тихо

а столица лежит как засохшая пицца

в полиэтиленовом пакете бомжихи 

 

она говорит: мне больно, больно

с виска вспотевшего от дождя летнего

уносит в переулочек первопрестольной

лёгкий пух одуванчика бледного

 

Андрей Родионов

Фото: Megaq

 

Гомер спальных районов

Кому сегодня нужны поэты? Вроде бы только восторженным девушкам и юношам-ботаникам. На самом деле – всем. Чтобы было кому рассказать о невыспавшихся жителях спальных районов, влюбленных гопниках. О людях дна, идущих по жизни в секондхендовских бейсболках и глубоко натянутых на глаза капюшонах. Теперь у нас такой поэт есть. Зовут его Андрей Родионов.

 

– Ты личность в своем роде легендарная. Чего только не говорят о тебе: скинхед, наркоман, уличный рэпер, панк… Это даже хорошо, поэту легенда необходима. А уж заодно, как приложение к легенде, можно и стихи почитать.

– Человек, разорвавший расстрельные списки, – вот это человек-легенда. Осип Мандельштам. Была такая история. Знаменитый эсер Блюмкин, убивший германского посла, принес ему расстрельные списки и стал хвастаться, показывать свою власть. Вот, дескать, эти люди, их расстреляют завтра. Мандельштам вырвал у него списки и разорвал. Это да, это я понимаю… Конечно, стихи важнее. И если бы Мандельштам писал плохие стихи, был бы говно поэт. Никакие списки бы не спасли. Но он писал хорошие, поэтому и легенда.

– До того как мы с тобой познакомились, я и не знал, что такая профессия существует – театральный красильщик. Пролетарий при высоком искусстве.

– Как этого аргентинского писателя звали? Борхес? У него есть рассказ о красильщике, который стал святым в Саудовской Аравии. Потом оказалось, что он заражал девчонок сифилисом. Но неважно. А начинался рассказ так: «Всем известно, что красильщики – профессия проклятых, потому что они изменяют природный цвет ткани». То есть совершают грех. И я ощущаю себя самым настоящим красильщиком. В адском смысле этого слова.

В театре, между прочим, моя профессия супернеобходима. Художники делают цветные эскизы костюмов и декораций. И им нужен совершенно определенный цвет ткани. Не похожий, а именно тот, который они придумали. Купить такую ткань нельзя, надо красить.

Красильщиков в Москве немного. Через дорогу от главного здания Большого театра есть мастерские. Там работает Сашка, самый известный в Москве красильщик, лучший, как я считаю. Есть еще Аркадий в Театре Сац, Сергей в Малом. И я в Станиславском. Четверо нас таких. В интервью все обычно спрашивают: «Почему поэт работает красильщиком в театре?» Понятно, что в этом есть элемент экзотики. И меня приводят как пример того, что можно быть пролетарием и поэтом одновременно. Никакой я, конечно, не пролетарий. Понимаешь, я в принципе человек небедный. У меня мама богатая женщина. Но я все равно работаю. Моя профессия – писать стихи. А еще я умею красить.

– Как-то я был свидетелем совершенно потрясающей сцены. Сидят в клубе «О.Г.И.» три поэта, три отъявленных маргинала. Ты, Сева Емелин и Влад Нескажу. Пьют, естественно. И до хрипоты, до драки спорят о Мандельштаме…

– Это характерный пример. А представь, о чем в такой ситуации говорили бы академические поэты. Конечно, я не могу ручаться, но думаю, что они до хрипоты и драки говорят о дачных участках, о премиях. Но точно не о стихах.

– Я от многих слышал такое мнение: дескать, Родионов – потрясающий шоумен. Классно исполняет стихи. Но только это устное творчество. Поэтому у тебя столько поклонников. Ведь одно дело голый текст, а совсем другое – энергетика, ритм, твоя манера чтения экзотическая.

– Про тех, кто так говорит, я могу сказать только одно: напишите круче. Складнее. Чтобы рифма была безупречная, ритм хороший. Давайте, вперед. Попробуйте. Ведь не смогут.

Да, меня любят за образ, за сценическую манеру. А в стихи, наверно, врубаются человек десять. Ну и что? Я-то знаю, что я мастер. Это главное, а все прочее – ерунда.

Меня многие упрекают в том, что я люблю выступать. Это неверно. На третий раз мне надоедает любое мое стихотворение, я не могу больше его читать. Смысл чтения – разговор за жизнь, и нельзя талдычить одно и то же. Но есть несколько стихов, которыми я горжусь, которые пусть останутся на века. А остальные – хрен с ними, меня это не волнует.

– А поклонников действительно много?

– Я думаю, где-то три тысячи человек. Это по теперешним временам много. Но моя аудитория ограничена. У академического поэта Кушнера аудитория шире, чем у меня. Это люди с культурным багажом, и их больше, чем моих читателей, хотя я пишу о более простых вещах. Может быть, дело в том, что стихи Кушнера больше похожи на стихи, чем мои. Для массовой аудитории имеют значение чисто формальные вещи: чтобы было красиво, гладко, поэтично. Чтобы «хруст французской булки» присутствовал. А я выполняю роль альтернативы, нахожусь в оппозиции к такой поэзии.

– Принято считать, что при Пушкине высокой литературой в России интересовалось три процента населения. И с тех пор эта цифра не изменилась.

– Нет, три процента – это много. Если бы…

– Тогда непонятно, зачем государство так активно вмешивается в литературу последнее время. Учреждает премии, фестивали, одних продвигает, других задвигает… Ведь влияния на общество никакого. Как считаешь, государству нужна поэзия?

– Совершенно не нужна, абсолютно. Если будет колебаться настроение народа на выборах, тогда, может быть, понадобится в качестве маленькой дополнительной гирьки на весах. Но я в это не верю, не будет этого уже никогда. А в других ситуациях поэзия государству не нужна. Зачем? Опиши мне ситуацию, при которой она будет нужна. Не представляю себе такого. Она и читателю-то не очень нужна, а уж государству подавно. Что в XIXвеке, что сейчас три-четыре тысячи человек читают поэзию и стремятся душу сберечь. А другим в силу массы причин это не надо. Не потому, что они тупые или неполноценные, просто хватает других проблем. Кто сказал, что им позарез нужны стихи? Люди не обязаны ходить на наши выступления и покупать наши книжки.

А государство… Не знаю. Я думаю, что существует некое подозрение – а вдруг? Не то что они боятся. Но на всякий случай страхуются. Мне, кстати, сказали тут, что Сурков мою фамилию называл. Не знаю, в какой связи. Значит, как ни малы наши дела, а волны все же наверх доходят.

– Разве ты представляешь какую-то опасность для власти, для обывателя?

– Нет-нет. Наоборот. Я поддерживаю российскую власть. Есть проблемы, их много, но нет, я не могу сказать: долой эту власть. В девяностые – смог бы.

– А сам-то ты чем занимался в то время?

– Все девяностые я трахался со стихом. Каждый вечер приходил в кафе на Арбате и писал по четверостишию. У меня уходило на это часа четыре. Потом два, потом час. Но я очень серьезно работал, десять лет! И потом у меня внезапно получилось вот это: «По небу летают на длинных вениках // Худые манекенщицы в розовых трениках». Я, как только это сочинил, понял: всё! Дальше, после манекенщиц, пошли уже мои стихи, мои собственные! Мне очень нравится фильм с Брюсом Ли, где на него наезжают какие-то бандиты, он их метелит, все удивляются, а он говорит: «Но ведь я же серьезно работал, я тренировался десять лет». Вот я тоже тренировался. Поэтому получилось.

Андрей Родионов

Фото: Megaq

 

– На это и ушли девяностые?

– Не совсем. Девяностые – это бесконечные перемещения по городу с бутылкой водки и пачкой печенья «Юбилейное». Пушка, Петровка, Гоголя. И кафе «Летнее». Его давно уже нет, а тогда оно считалось знаменитым и даже культовым в тех узких кругах, где я проводил досуг. Времена были щадящие в смысле цен, у меня хватало денег на довольно длительное зависание в «Летнем». Можно было пить целый день.

Всё кафе – четыре стоячих столика. Из-под полы продавали коньяк «Кизляр», потому что лицензии на торговлю спиртным у этого заведения не было. А за стенкой стояло еще три столика, но про них вообще мало кто знал, там тусовались всякие бандюки.

Когда пьешь, знакомишься с множеством интересных людей, особенно если покупаешь им выпивку. Стоял я там как-то пил, и к моему столику подходили люди. Сначала пришла девушка лет сорока, которая оказалась правозащитницей. Потом две девчонки: одна красивая, другая не очень. Подошел парень в косухе с длинными волосами. Когда меня спрашивали, кто я такой, я говорил, что я металлист из Новосибирска. Это звучало внушительно, и они меня сразу зауважали. Хотя они меня и так уважали за то, что я покупал для них алкоголь.

А потом внезапно пришла милиция. Искали Хэнка, он избил и ограбил какого-то мужика. Хэнк – это известная на Арбате личность. Можно было бы назвать его сволочью, но Хэнк умер, поэтому лучше не называть его сволочью, неудобно. В конце концов человек он был неплохой.

Зашел здоровый мент, посмотрел на нас и сказал, как говорят в голливудских фильмах крутые копы: «Ты, ты и ты. Пойдете со мной». А я отвернулся и сделал вид, что меня это не касается. Кафе опустело. Какой-то парень подошел ко мне и сказал: «Там ваши друзья попали в беду». Я напрягся. Он проводил меня во двор под арку, куда из кафе все ходили справлять нужду. И вот что мы увидели. Два моих собутыльника: девушка и парень в косухе, скульптурная композиция. Девушка стоит на коленях и спит. Парень вонзился в нее сзади и тоже спит. Рот раскрыт, глаза закрыты. Мы их разбудили, им было очень стыдно. Не знаю, какую мораль можно вывести из этого случая. Пить вредно? Пить полезно? Не знаю. Но когда я вспоминаю лето 1998 года, вспоминается эта сцена. Арбатская подворотня и пьяная влюбленная пара.

Когда вышла моя первая книжка, «Добро пожаловать в Москву», там не было ни одной реальной истории. Все выдумал. Не мог я описывать ту жизнь, слишком страшно. То, как я жил тогда, ни в сказке сказать, ни пером описать. Странно, что вообще уцелел.

Но я не считаю, что это было бессмысленной тратой времени. Это была моя жизнь, а жизнь бессмысленной не бывает. Тем более что именно тогда я встретил много по-настоящему хороших людей, серьезных товарищей. Просто они пили, они и сейчас пьют, это так называемая дрынч-команда. Только меня с ними нет, лето я теперь провожу на даче. У меня есть дача, трое детей, любимая жена, и самое важное мое занятие летом – быть с детьми и женой на даче. А дрынч-команда по-прежнему существует. Многие умерли, но те, кто не умер, точно так же собираются на Пушке и идут гулять с бутылкой и пачкой печенья «Юбилейное».

– То есть ты пил и одновременно писал стихи?

– Нет, никто не может писать пьяным. Я думаю, что писать можно только в трезвом виде, когда хорошо себя чувствуешь. И, конечно же, я не все время пил. Когда меня прорвало, это был 2000 год. Я наконец-то написал, что хотел, и перестал пить. Пил строго раз в день, не чаще. Жесткая дисциплина.

– А потом из никого ты стал культовым человеком. Начал премии получать, кататься на фестивали. В телевизоре засветился. И даже в Америке умудрился выступить. Мне вот удивительно, как американцы понимали твои стихи. Там же чисто российский трэш: электрички, гопники, вытрезвители…

– Меня переводили, но вообще-то не понять трудно. В Северной Каролине жизнь такая же, как у нас. Те же электрички, гопники, вытрезвители… Вплоть до проституток на дорогах. А Вашингтон вообще похож на Мытищи. Основное население – негры, со всеми вытекающими последствиями. Меня учили: туда не ходи, сюда не ходи.

– Были основания опасаться?

– Ночью, если на меня злобно смотрел негр, я тоже злобно смотрел в ответ. Не отводить же взгляд! Но я не ходил в район, где особенно опасно. Зато был на квартире местных поэтов. Не пафосных, а тех, у кого книжки выходят тиражом в пятьсот экземпляров. Маленькая квартирка, все пьют, веселятся, пишут стихи на стенах. Мы там напились хорошенечко. Это была полезная и веселая экскурсия.

– А на какие средства живут?

– Работают. Литература для них не заработок, это образ жизни. Но она тем не менее всячески поощряется. Там тьма-тьмущая поэтических конкурсов, которые охватывают всю Америку. Школьники сначала выступают со стихами в классе, потом идут на общешкольный конкурс, потом еще выше. Победителям достаются сто тысяч долларов или около того.

Журналов поэтических очень много, все они существуют на пожертвования. И поэтические издательства так же живут. На последних страницах любой книги стихов – список гостиниц. Это очень изящно, по-моему, когда гостиницы финансируют поэзию…

– Да, у нас такое трудно себе представить…

– Трудно. Я один из немногих в России, кому платят деньги за выступления. И то не в Москве. В Москве почему-то поэтам платить не принято. Единственный платный вечер был в театре «Практика», где я получил семь тысяч. Но в провинции так не платят, ты пойми. В провинции платят гораздо больше. Почему, не знаю. Так принято. Я работаю и в провинции, и в Москве. Но просто в Москве не платят.

– Поэтам не платят. Но ты бы мог стать рэп-звездой и зарабатывать серьезные бабки. Рэперы сейчас на коне.

– Не мог бы. Не умею я притворяться. Знаешь, есть такой рэпер Сява? Это филологический еврейский мальчик с закосом под пацана. Так вот, я не рэпер Сява! И никогда не смогу им быть.

– Филологических мальчиков тянет на жесть. Видимо, срабатывает механизм компенсации, им тоже хочется казаться крутыми.

– Мне крутым представляется мальчик, который окружен женщинами. Вот у тебя красивая женщина, как я знаю. Это круто. А на все остальное просто не обращай внимания.

 

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Родионов Андрей Викторович. Родился в 1971 г. Автор книг «Добро пожаловать в Москву», «Пельмени устрицы», «Портрет с натуры», «Игрушки для окраин», «Люди безнадежно устаревших профессий». Победитель турнира «Русский слэм» (2002), ведущий поэтических слэм-конкурсов в московских клубах. Лауреат премии «Триумф» (2006). Сотрудничал с рэп-проектом «Елочные игрушки», с рок-группой «Окраина». Живет в Москве. Работает в красильном цехе Музыкального театра им. К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко.

 

Интервью опубликовано в журнале «Медведь» №138, 2010


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое