Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Три поколения Болотной. Колонка Андрея Архангельского

Три поколения Болотной. Колонка Андрея Архангельского

Тэги:

Последний митинг показался каким-то особенно семейным и разновозрастным. Экая новость, скажут, но ведь если разобраться — социологическая сенсация.

Обычно в России поколение родителей устает от свободы раньше, чем вырастают дети. Классический русский конфликт отцов и детей — это на самом деле конфликт по поводу ценности свободы. Родители не понимают детей именно потому, что сами уже обломались, что им уже не по кайфу вся эта гражданская активность, им по нраву только севрюга с хреном.

Помню, в начале двухтысячных меня поразил один 40-летний редактор с репутацией либерального, который в сердцах сказал: «Я уже нахлебался этой свободы в девяностые. С меня хватит». Язык обыденной жизни не может обмануть — на этом настаивали Фрейд, Жак Лакан и другие. Это очень русская история. Только в России есть выражение «устать от свободы» — а если оно есть в языке, то есть и на уме. Язык не зря на такое способен. Свобода в России подсознательно воспринимается как временное, возрастное — как то, что со временем проходит. Это корень проблемы со свободой в России, как мне кажется.

Свобода ассоциируется, как правило, с юностью одного поколения. Этот миф тщательно поддерживается идеологическим аппаратом. Свобода понимается как помешательство, блажь, гормональный взрыв: побуяняти успокоятся. Не как то, до чего нужно дорасти — а то, что нужно перерасти. Переболеть. Классический русский путь — от буйной молодости к консервативной старости: был революционером — стал защитником монархии.

Нынешние протесты удивительны не тем, что бунтуют молодые, а тем, что почти впервые за всю историю в протесте сошлись три поколения: условное брежневское, горбачевское и ельцинское. Те, чья юность пришлась на семидесятые, восьмидесятые, девяностые. Сенсация в том, что одновременно сразу три поколения (часть их, по крайней мере) не устали от свободы.

Почему так сложилось? Все три поколения похожи своей ущербностью: они не до конца раскрылись, осуществились, поскольку не увидели воплощения своих идеалов. Все три поколения в этом смысле неконцептуальны, в отличие, например, от цельного поколения шестидесятников. Шестидесятники, едва очухавшиеся от сталинизма, сформулировали какие-то основы морального выживания в России — в стихах, песнях, прозе, поступках, — и, по сути, они до сих пор остаются эффективными. «Смеешь выйти на площадь» и «Соблюдайте вашу конституцию» — все это актуально. Три следующих поколения в эстетическом и моральном смысле — с приставкой «недо-». Успех поколения — это осуществление идеалов юности: когда их опыт духовного и эстетического сопротивления становится нормой для последующих. Закрепляется, в том числе, и на ментальном уровне. Скажем, для поколения американских хиппи satisfactionнаступил с выводом американских войск из Вьетнама в 1975-м, далее — всеобщая демократизация и раскрепощение и впоследствии — конец холодной войны. Идеалы юности оказались воплощены в жизнь, чего не скажешь о наших поколениях.

За счет технического прогресса каждое из поколений получало мощную базу для распространения своих идей: у семидесятников были «вражеское радио» и самиздат, у восьмидесятников — магнитофоны, у девяностников — интернет; при этом все три поколения не стали законодателями мод, не стали хозяевами дискурса. Семидесятники не удержались у власти в девяностые, восьмидесятники не смогли перейти от эстетики свободы к идее свободы. Это легко наблюдать на примере каких-нибудь депутатов от «Единой России» 30–35 лет: они любят ходить в косухах, сохранили изредка даже хайр, хранят альбомы своего ненаглядного Deep Purple — это и случай их нынешнего патрона Д. Медведева. Они полюбили свободу как моду, как гаджет, но эстетика не перешла в этику; этот опыт до обидного не повлиял на их образ мыслей, про силу духа я вообще промолчу — у нас в течение четырех лет каждый день была перед глазами эта картинка. Это поразительно, в сущности: слушать весь этот рок годами, километрами — и не сделать ни одного шага вперед в сознании. Наконец, девяностники — со своими Казантипами, сумасшедшими рейвами и наркотиками, с невиданным, казалось бы, отрывом головы — в результате оказались сидящими в двухтысячные в своих скучных офисах, которые в смысле убогости нравов ничем не отличались от контор их родителей — с тем же стукачеством и унылостью.

Этот идейный проигрыш, как ни странно, роднит поколения. Для них митинги — это компенсация поколенческой недосвободы. Можно сказать, их щербатых недосвобод вместе как раз и хватило на одну колонну от Пушкинской площади до Сахарова, от культуры слова до прямого действия.

Этот синтез удивителен еще и потому, что, например, недавно разрыв между поколениями был примерно как сегодня между националистами и геями. В России каждое поколение напрочь отрицает опыт свободы предыдущих. Прежние уровни свободы всегда кажутся смешными — до тех пор, пока все тот же, веками не меняющийся демон, как писал Пелевин, сменив мундир на костюм, опять не возникнет у тебя на пороге все с той же просьбой отдать ему все. И тогда возникает временное единение поколений, но уже поздняк.

В отсутствии общей морали такой моралью стала семейная. Главный постулат ее, почти официальный: ради семьи можно все. Так семейные ценности стали идеальным оправданием для жуликов и воров...

Журнал «Большой город», который это почувствовал первым, год назад посвятил целый номер дачному и кухонному диссидентству от пятидесятых до восьмидесятых, чей опыт борьбы оказался сегодня востребован. Но мы помним — без злобы, но для порядка, — как относились в конце девяностых к тем же шестидесятникам и кухням, к Окуджаве или Галичу. Каждое поколение в России считает, что справится само, в одиночку, и никогда не берет родителей или дедушек в светлое завтра. И облом одиноких поколений наступает всегда внезапно: с вводом очередных танков куда-нибудь, обнищанием или, наоборот, жуткой, удушливой материализацией.

Впрочем, у трех поколений в силу некоторого вегетарианства режима и облом был не совсем окончательным. Вот эти полусвобода и полуоблом и породили в результате нечто пограничное — ощущение вечной невысказанности и нехватки и вечный поиск эфемерной цельности в других (типичный диагноз психотика). Эти поколения — полуживые, но именно сложение этих нехваток дает в результате некоторую живость, которую мы наблюдем в течение полугода. Двигателем этого протеста служит вполне человеческое желание стать «полностью живым», осуществиться.

Опять выяснилось — и это можно считать своеобразной формулой свободы для России, — что здесь фундаментальные перемены можно совершить только усилиями более чем одного поколения, что доказал 1991 год, когда тоже наблюдалось нечто подобное: синтез цельного шестидесятничества, а также двух недопоколений — семидесятничества и восьмидесятничества.

 

***

Вторая сенсация протестов — отказ от прежней семейной морали.

В сытые годы происходила абсолютизация идеи семьи. В отсутствии общей морали такой моралью стала семейная. Главный постулат ее, почти официальный: ради семьи можно все. Так семейные ценности стали идеальным оправданием для жуликов и воров: я делаю это ради семьи (вариант — «мне нужно кормить семью»). Семья как абсолют; заводилась, чтобы стать единственным смыслом жизни: считалось, что многочисленные товары, кредиты и гаджеты теперь послужат к ее немалому укреплению. В последнем сериале Гай Германики «Краткий курс семейной жизни» хорошо показано, как спустя десять лет эта самая «семья» превратилась в ад, от которой сбегают отдохнуть на работу. Как эта «семья-абсолют» отплатила черной неблагодарностью: выяснилось, что для счастья необходимо иметь еще какие-то интересы и, страшно сказать, идеалы.

Институт такой абсолютистской семьи морален только по отношению к самому себе. Такая семья чаще всего не может, не находит в себе сил противостоять воровству и обману. Мы ругаем активную, видимую часть коррупции — чиновников. Но не замечаем айсберга пассивной — молчаливого благословения их семей. Коррупция начинается с семьи. Семейные ценности уже неотличимы от коррупционных, потому что они друг друга покрывают.

Идеология нулевых внушала, что семейные ценности важнее, чем какие бы то ни было; что они важнее какой-то там свободы. Это было время торжества пошлого мамашеализма, махровым цветом расцветавшего на девичьих форумах, и выражалось это в презрении к любому идеализму («мои дети мне дороже любых ваших идей»).

Жены Навального и Удальцова — примеры другой морали. Они — независимо от их политических убеждений — демонстрируют сегодня совершенно другой тип поведения. Они не скажут, что счастье детей им дороже политики. Потому что политика — это и есть борьба за счастье детей, о чем писал еще Солженицын, а не воспроизводство лжи в детях. И эта борьба вовсе не мешает семейному счастью, как мы вполне могли убедиться.

…Я наблюдаю на митингах пары — мужей и жен, парней и подруг. Я наблюдаю поколения — дети, родители, дедушки с бабушками. Так давно уже не гуляли по Москве. Я помню молодую пару, которая тянулась по бульварам от памятника героям Плевны после разгона лагеря в сторону Чистых прудов. Они шли, обнявшись, со своими нелепыми ковриками мимо магазинов с какой-то дорогой снедью и утварью — тем, что было придумано ради того, чтобы они никогда не вырвались из тюрьмы накопления. На митингах трещит по швам прежняя мораль «счастье семьи оправдывает все». Семья выходит на улицу. В полном составе, в трех поколениях. Вот самое важное изменение за полгода митинговой активности, а даже не лозунги и не численность.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое