Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Александр Роднянский: ТВ можно не смотреть!

Александр Роднянский: ТВ можно не смотреть!

Тэги:

Ньюсмейкер Роднянский, на счету которого много побед в телевизионном бизнесе разных стран (на Украине, в Германии, России), взялся реформировать РЕН ТВ и «Пятый».

Что это? Косметический ремонт, который ничего не изменит по сути? Попытка акционеров заработать? Или мы вернемся к настоящему громкому ТВ, каким оно было в свои лучшие, перестроечные, времена?

Об этом обозреватель Игорь Свинаренко расспрашивал Александра Роднянского.

 

ДЕНЬГИ – ВСЕМУ ГОЛОВА?

Вот я шел и думал: ты, Леша (так Александра Ефимовича Роднянского зовут друзья. – Прим. ред.), принадлежишь к числу самых главных ньюсмейкеров страны. Потому что Россия – страна офисов, охранников (и иных силовиков), тех, кого и от кого охраняют, – и еще ТВ, а больше она ничем похвастать не может.

– Это правда.

А ты в последние месяцы так и вовсе стал необычайно медийным лицом, особо популярным и обсуждаемым.

– Надеюсь, это временно.

Я вот думаю: с чем это может быть связано? Ну топ-менеджер перешел в другую фирму – такое происходит сплошь и рядом. Реформы на ТВ? Так у нас много разного ТВ и там полно реформ. Возможно, вот что сделало тебя остро модным, а твой переход из фирмы в фирму сенсационным: ты легко пошел на то, что, как пишут, твой бонус, обещанный тебе «Альфой», уменьшился на тридцать миллионов долларов. Поскольку ты стал работать на, типа, конкурентов, не выдержав оговоренной контрактом паузы. Ты дал понять, что тебе дороже заниматься своими делами, тем, что тебе интересно, это для тебя важней, чем деньги. Может, это людей взволновало?

– Я об этом не думал. Но про деньги могу сказать. У меня давно с ними отношения выяснены, и это очень важно. Мне кажется, очень многие зависимы от денег, потому что не знают, сколько им нужно для полного счастья. У меня сейчас денег на порядок больше, чем мне нужно для достатка и комфортной жизни, как я ее понимаю. Просто вот сейчас уже на порядок больше! Конечно, я живу в рамках, определенных как бизнес-правила, потому что это ясная система координат. Формально я бизнесмен. Но я не занимаюсь бизнесом по-настоящему. В том смысле, что я не посвящаю свою жизнь тому, чтоб зарабатывать все больше и больше. Все-таки я заложник советского воспитания, отношений в семье, дружеских и прочего – а там бизнес никогда не считался занятием привлекательным. Вот так уж получилось. Думаю, очень многие люди моего поколения скажут, что их родители ужасно стеснялись – как ни смешно это звучит – того, что их дети преуспели или пытаются преуспеть. В нашей среде быть богатым было неприлично. Мама моя очень стеснялась, когда мои телевизионные опыты привели к какому-то финансовому успеху и все начали говорить обо мне как об обеспеченном человеке, а на фоне моих коллег так и вовсе как о богатом. Да, она очень этого стеснялась. Переживала и пыталась всем объяснять, что все равно я парень способный и приличный, несмотря на мое «богатство». При том, что серьезные деньги – в моем понимании – у меня появились лет под сорок. Я отчетливо понимал и понимаю, что не деньги делают мою жизнь полноценной, не деньги дадут мне ощущение случившейся судьбы.

И мы, к тому же, понимаем, что разница между ста миллионами и семидесятью чисто условна, ее нельзя ощутить житейски. Твои жизненные стандарты от плюс-минус тридцати миллионов не изменятся, ты не станешь меньше есть или реже путешествовать.

– Ну да, семьдесят миллионов, сто или двести – для меня разницы уже нет. Я всегда восхищался людьми, которые умеют строить свою жизнь и управлять ею независимо от меняющихся обстоятельств. У меня не так. Приведу пример из тенниса, в который я пытаюсь играть вот уже лет тридцать; я игрок более чем средний, но играю и люблю играть. Так вот, против сильных противников я играю лучше, потому что на сильный удар мне легче ответить точно. А со слабыми я играю плохо. Без вызова, без сильного давления жизни я не могу собраться. Мне нужны нагрузки, нужны серьезные вызовы – тогда я на них отвечаю более адекватно. Есть люди, которым неважно, давят на них обстоятельства или нет – но я не из их числа. Мне нужно сильное давление, и тот эпизод моей жизни, о котором ты вспомнил, да, нужно было обязательно что-то придумать и освободиться от того, что меня сдерживало.

Ты про конфликт с «Альфой»?

– Это не конфликт, а система внутренних обязательств, от которой мне, конечно, нужно было освободиться, потому что два года ничего не делать – это для меня в моем возрасте…

Это преступно, непростительно, слишком расточительно.

– Да! Это было бы неправильно. Можно сказать, что те деньги я не потерял, а инвестировал – в собственную жизнь. У меня сегодня происходит что-то очень интересное. Я этим увлечен. Для меня это новое дыхание. Третий раз в моей жизни появился большой телевизионный вызов. Совершенно другое ТВ, совершенно другие люди! Меня это волнует, как мальчика, который только что вошел в ремесло. Это приятное чувство, согласись.

Согласен. Я сам никогда не жил чисто для денег. Не пошел же я, в самом деле, в завмаги или модные гинекологи.

– Я помню, как меня, пятнадцатилетнего, уговаривал брат после смерти отца. Он, стоя на коленях, умолял меня выбрать один из десяти коррумпированных им заранее медицинских институтов – чтоб устроить мне правильную жизнь. Но мне даже в голову не приходило, что это надо делать, несмотря на давление ближайших родственников, включая деда, которого я обожал. Все говорили, что в киноинститут я не поступлю, потому что туда таких, как я, не берут, просто не берут. По пятой графе. Я отвечал: «А на хрен мне все остальное?»

Да, мы с тобой в свое время, на той развилке, пошли не в сторону денег, а в какую-то другую. Мне тут все понятно. Но я задавал тебе эти вопросы не от себя, а как бы с позиций широкого, массового читателя. Поверит он тому, что ты сказал, или нет, – его проблема. Люди, они ведь большей частью жалкие, жадные, бестолковые, испорченные – в частности, и теперешним ТВ.

– Это правда.

 

ЯЩИК КАК НАРКОТИК

ТВ, по большому счету, уже даже перестали ругать – ну что, с ним и так ясно, это всего лишь ящик для оболванивания, для идиотов.

– Так и есть.

И ты с этим согласен?

– Ну в целом да.

А теперь ты решил сделать хорошее ТВ. Но при этом ты, видимо, хочешь, чтоб у вас, в отличие от канала «Культура», были еще и деньги? Поскольку они – кровь вашего бизнеса. И на елку влезть…

– …и на известное место сесть.

Эта задача восхищает меня своим размахом. Или я неправильно сформулировал?

– То, что ты говоришь, похоже на правду. Конечно, хочется приличного ТВ, чтоб его не стыдно было делать. В нашем ремесле бывает, что в какой-то момент – уж я-то это знаю по себе – теряешь интерес, утрачиваешь эмоциональный контакт с ТВ. Этим ТВ отличается от огромного количества других сфер человеческой деятельности, когда ты не обязан входить в эмоциональные отношения с тем, чем ты занимаешься. Когда ты их теряешь, перестаешь верить в то, чем занимаешься, то, конечно, ни черта не выходит. Вот поэтому я на каких-то этапах менял проекты. Когда никто этого не ожидал. Я ушел из самой успешной украинской компании, притом собственной, в малоизвестный на тот момент периферийный «СТС Медиа». А потом и оттуда ушел, когда удовлетворил свой интерес и эмоциональный драйв. Это никак не связано с задачами, это просто драйв! Это как у Тынянова – «кончилось время людей с прыгающей походкой». Ты понимаешь, что ты кончился в этом проекте. Ты перестаешь говорить на полноценном языке. А сейчас снова хочется говорить и дышать таким ТВ, которое имеет отношение к тебе, а ты – к нему. Ты вступаешь с ним в систему взаимосвязей.

Это, типа, как передача «Взгляд» 1994 года?

– Раньше, 1987-1988-го. Это была сказка! Помню то чувство… Это был такой прорыв! Было ощущение совершенно другого воздуха! Я тогда как раз занимался документальным кино, жил в Киеве, но снимал по всей стране. Я делал перестроечное документальное кино в числе тех, кому повезло начать профессиональную жизнь с приходом Горбачева. Это ощущение свежего ветра… Оно меня отравило навсегда. Когда чувствуешь отсутствие ножниц… Кто-то умный сказал про Эйзенштейна, что, когда тот делал «Стачку» и «Броненосца “Потемкина”», абсолютно не было ножниц между его внутренним ощущением и тем, чего требовала партия. Вот и у меня абсолютно не было ножниц. У меня тоже было сказочное ощущение совпадения между тем, что было востребовано временем, чего ожидала аудитория, и моими собственными представлениями о кино. Потом и в девяностые это получалось. И, конечно, я полюбил это ощущение отравленности, я с тех пор нахожусь в поиске подобного состояния – это как наркотическая зависимость. То, что я делаю сегодня, – именно попытка достичь того самого состояния, когда ты делаешь что-то важное не только для тебя. Когда ты работаешь с талантливыми людьми, которые вызывают у тебя уважение, с которыми можно общаться, и ты делаешь это с утра до вечера. Вот, например, вчера мы закончили поздно, я в полтретьего ночи вышел из офиса – а сегодня спокойно в семь утра выезжал из дома на работу. И это нормально! Это такое состояние, что по нему тоскуешь – этого тебе никакие деньги не дадут.

По этой же схеме наркоман готов за дозу, за кайф отдать любые деньги, вот и ты с легкостью отказался от тех миллионов ради этого состояния.

– Совершенно верно. И потом, у каждого человека свои индикаторы зрелости. Есть люди, которые, несмотря на все свои успехи, остаются инфантильными до семидесяти лет. А кто-то становится зрелым в пятнадцать. Пропорция внутреннего инфантилизма, или бацилла романтических настроений, или рациональных, у всех разная.

Русские взрослеют очень поздно. Если вообще взрослеют.

– Да… И с этим мы сталкиваемся сегодня не реже, чем тогда. Но мой отец умер, когда мне было пятнадцать, я похоронил его, понимаешь... И я стал взрослым в том возрасте. Совершенно точно помню.

И тебе надо было крутиться.

– Конечно. Я начал крутиться, зарабатывать какие-то деньги.

Фарцовка?

– Нет, в том-то и дело, что я никогда не был фарцовщиком!

Кстати, и я никогда.

– Не был я. Более того, мне когда-то, в девяностые, один умный человек, мой тогдашний друг и коллега, сказал про главное отличие нас с ним от наших старших партнеров, крупных олигархов: они были фарцовщиками, а мы – никогда. Я точно помню, что это было у нас очень стыдно – фарцевать. Очень! Представить себе, чтоб кто-то вслух сказал: «Я фарцевал», было невозможно.

Это было как вступить в партию.

– Даже хуже! И он тогда сказал хорошую фразу про тогдашних ребят: «Олигарх – это не вопрос талантов, способностей и энергии. Этого у нас вроде бы не меньше, чем у них. Это вопрос морали! Вопрос того, в состоянии мы пойти так же далеко, как они, или нет». Я не знаю, правда это или нет. Но они были внутренне раскрепощены, а мы – зашорены. В двадцать семь - двадцать восемь лет я был уже известным режиссером, получил много премий, и советских, и международных, но я не мог себе представить, что пойду что-то делать только ради заработка. Помню, в 1988-м я ездил на фестиваль в Чехословакию с перестроечным фильмом, который там запретили к показу. Представляешь мое чувство? Я был там самым популярным человеком. Ко мне приходили мальчики, девочки-красавицы, мне устроили показ в закрытом клубе, а потом вопреки решению «партии и правительства» жюри присудило мне премию. Для меня, человека из великого Советского Союза, эта маленькая Чехословакия была как Пензенская область, я на них смотрел с типичным советским высокомерием, а тут еще и тем более свысока – у нас же перестройка, мы свободны, а они закрыты. (Таким, кстати, было и недавнее отношение Украины к России. Они же, в отличие от нас, вроде были свободны – это очень наивное и глупое отношение.) И мне говорят: «Только не выходите на сцену, мы вам сейчас в гостиницу приз принесем, и вы с ним уезжайте поскорей».

И ты что, взял его под столом?

– Нет. Я, конечно, на вручение пришел, и мне ничего не дали, но это неважно. Я про другое хочу рассказать. Я был тогда в прекрасной форме, на подъеме. И одна замечательная женщина, которая была одним из неформальных лидеров Союза кинематографистов СССР, там сказала про меня громко, чтоб я слышал: «Вот, смотрите на него – вылитый продюсер!» Я тебе это почему рассказываю? Потому что помню свое то ощущение: я ужасно обиделся. Воспринял как оскорбление. Я человек «тонкий, творческий», и вдруг про меня говорят, что я продюсер?!

Жлобье то есть?

– Ну да, административное жлобье! С бабками и разговорами про них! Это 1988-й. А через каких-то пять лет у меня была своя компания, и я гордился словом «продюсер», развивал какие-то проекты.

Отставание в развитии? Инфантилизм?

– Инфантилизм чудовищный.

Ты, значит, повзрослел в пятнадцать, а потом еще раз в тридцать?

– Совершенно верно. И еще раз повзрослел, когда мое предприятие оказалось неожиданно большим и появились желающие его у меня отобрать… Для меня это было новым опытом, поскольку я не прошел историю с бандитами. На национальный ТВ-канал уличные бандиты прийти не могли. Уже потом пришли хорошо одетые рейдеры, они назывались крупными предпринимателями. Когда я с ними столкнулся – это было уже окончательное взросление. Я понял реальную систему отношений в этом мире... А может, я еще чему-то научусь?

Отбился ты от тех рейдеров?

– Да я от всех отбивался. Их ключевая ошибка в отношениях со мной и мне подобными в том, что они нас всегда недооценивали. Они думали, что я, в презрительном смысле слова, интеллигент. Слабый, рефлексивный, эмоциональный, зависящий от внешних факторов, от признания и всего такого.

Ты был таким раньше?

– Нет, но они меня таким видели исходя из своего прежнего опыта общения с теми, кого они считали интеллигентами, то есть людьми слабыми, зависимыми, нерациональными, пугливыми, легко отступающими. Такая вот недооценка меня несколько раз и спасала.

Ты оказался не такой, как все интеллигенты.

– Я в этом смысле принадлежу к вполне уникальному поколению. Ты, наверное, знаешь большую часть этих ребят, с опытом, похожим на мой. Людей, которые прожили несколько жизней, прошли три-четыре биографии. Теперь все другое. Я уже сыну не могу объяснить многое из этого опыта…

Он же у тебя в Лондоне учился. Закончил уже?

– Да. Вернулся. Занимается наукой, экономикой. В исследовательском центре Российской экономической школы. Преподавал в Вышке. Ему интересно. Он то, что раньше называлось «научный сотрудник».

Это сейчас что-то дает? Я про деньги.

– Нет. Я в этом смысле абсолютно его одобряю. Да и он особо не парится.

Наверно потому, что ты ему помогаешь материально.

– Он во всех смыслах самостоятелен.

 

ЧЕРНОБЫЛЬ И ДРУГИЕ СЕНСАЦИИ

Кстати, на том пражском фестивале тебе могли дать приз «Золотой танк» – как бывает, например, «Золотой медведь». А как назывался фильм, который ты там показывал?

– «Усталые города». В Советском Союзе политический протест одно время реализовывался через экологические темы.

А партия же разрешила. Думала, отделается экологией.

– Эти экологические протестные движения позже оформились в политические партии. Я тогда поехал по стране великой, мы снимали в разных регионах такие новеллы, которые сложились в единую историю. Запорожье, Нижний Тагил, Приозерск Ленинградской области, БАМ, Чернобыль и что-то еще. Это были истории об умирающих людях, о первых экологических протестах, первом экологическом суде. Я, помню, даже передавал кадры в программу «Взгляд». В Чернобыле мы много снимали…

Чернобыль повлиял на тебя?

– Это был уникальный опыт.

Да я про другое – про здоровье и облучение.

– Черт его знает. Я на него грешу, когда вспоминаю, что случилось с моей семьей. Все мои, кто был в Киеве – мама, отчим, – все умерли от онкологии относительно молодыми. Катастрофа произошла 26 апреля, а 1 мая я уже снимал. Мы заезжали в зону несколько раз.

Мерили?

– Мерили. Дозиметрами. Но кто из нас тогда что понимал? Мы пили в нечеловеческих количествах красное вино – ящиками! Ходили плавать в бассейне в Славутиче. Людям, которые там работали, было нечего делать вечерами, так они ходили в этот бассейн. Совершенно сюрреалистическая картинка. Романтическая была история – мы же искали приключений! Я помню эту безумную жажду какого-то действия. Мне очень нравились тогда экстремальные ситуации. Там были тысячи странных людей, которых называли партизанами. Это были резервисты, сорокалетние мужики, которых призвали, и у них живот не умещался в гимнастерку. И кругом брошенная техника, которую нельзя было выпускать за границы зоны. Дикое количество вертолетов, с помощью которых тушили пожар и строили саркофаг. Политики и ученые, которые бесконечно что-то обсуждали.

А пафос был какой этого твоего фильма?

– Ну я к тому времени уже общался с множеством умных людей, так что алармизма у меня не было, я не призывал отменить развитие технологий. Пафос у меня был очень простой – надо отменить систему, так как она неэффективна. Я всегда смотрел на экологический кризис как на следствие неэффективной системы – экономической и политической. Поэтому все, что мы пытались сделать в фильме, – это выстроить систему эмоциональных доказательств: за просчеты, за неэффективную социальную утопию народ платит не только маленькой зарплатой и отсутствием жратвы в магазинах, но и собственными жизнями. Люди иногда жили в зоне с семьюдесятью ПДК (предельно допустимых концентраций) – чего-то, каких-то ядов или радиации. Там получилось как? К примеру, город Запорожье – это была овеществленная мечта социалистов-утопистов. Реализация концепции связи города с деревней, когда в центре – промышленная зона, вокруг – спальный район, а дальше – сельхозугодья. Так себе представляли идеальный город чрезвычайно умные и, наверное, субъективно честные люди. В Запорожье семьдесят заводов в центре – легко представить, что за вода и воздух в таком городе. А еще Донецк, Днепродзержинск, Мариуполь и еще много чего. Я везде снимал. Я это очень любил. Меня магнетизировала эстетика промышленных зон.

Любил ты, а жил там я, в Макеевке с металлургическим заводом посреди города, с дымом и вонью. А ты – в Киеве, это ж город-сад.

– Киев – прекрасный город. Там не было практически никаких заводов. Тот мой фильм сначала не выпускали, потом выпустили, и его хорошо принимали.

А сейчас ты поехал бы в Чернобыль? Или во что-то аналогичное?

– Ты имеешь в виду, если бы случилось что-то?

Ну.

– Думаю, да. Надеюсь, во мне еще есть что-то такое. Я же на что-то решаюсь. Понятно, то, с чего ты начал разговор, это не Чернобыль, но я все-таки могу совершать какие-то поступки во имя чего-то. Это все из одной сферы.

Вот когда ты говорил про неэффективность той системы, я цинично подумал: «То-то сейчас система эффективная!» А?

– Но все равно сейчас – другое. Свобода передвижения, свобода выбора профессии… Принципиальная разница! Если бы мне кто-нибудь году в 1982-м нарисовал жизнь сегодняшнюю – мы даже не говорим про деньги – я бы не поверил. Мы же отравлены иллюзиями девяностых, тем, что мы ездим в разные цивилизованные страны и там видим. Вот давай я тебя спровоцирую. Скажи, когда в России жили лучше, чем сейчас? За всю ее тысячелетнюю историю?

До 1917-го нешто плохо жили?

– Когда говорили, что Россия – тюрьма народов, думаю, это не было преувеличением. Ну плохо там было, неславно. Бюрократия чудовищная, произвол, жестокий капитализм, национальное угнетение, запрет говорить на национальных языках.

То ли дело нынче – капитализм у нас, типа, ласковый, а ТВ – отрытое и смелое. Хороший, кстати, появился термин – «нанодемократия».

– Слушай, я все понимаю. Я не говорю, что сейчас хорошо, но это длительный процесс, и я тебя просто провоцирую.

А про что сейчас должен быть фильм, чтобы он взволновал людей, ну как тогда про Чернобыль? Про непрозрачность «Газпрома», к примеру, который непонятно куда девает бабки?

– Думаю, фильм про «Газпром» никого бы не взволновал. Наверное, все, что связано с публицистикой, когда людям интересно бичевать-вскрывать-выяснять-выявлять, и это волнует миллионы – такое бывает раз в десятки лет. У большинства в наше время совершенно другие приоритеты, и это видно по результатам телесмотрения.

 

ПОВЕСТКА ДНЯ: ПЕРЕСТРОЙКА ТВ

Вот этот всплеск внимания к «Пятому каналу», к ТВ вообще… При том, что у меня ощущение, что открытая политика закончилась и СМИ не могут быть настоящими, честными, а все, что может повлиять на итоги выборов, – задушено. И теперь ты вдруг говоришь: мы реанимируем красивое ТВ. Это что, гальванизация трупа? Свобода кончилась, про нее забыли, смирились с этим, и вдруг приезжает из Киева такой померанчевый хлопец… У тебя, кстати, русский паспорт или украинский?

– Украинский.

Странно. Ну ладно. И вот такой померанчевый – пусть в прошлом – деятель вдруг приезжает в колыбель питерских чекистов и намеревается ее осквернить и надругаться над вертикалью власти. Что ж это такое?! Или вы там договорились делать развлекательные вещи и Путина с чекистами не ругать, этих не форшмачить, тех не трогать, все, что делает начальство – хорошо, просто мы будем более интеллектуально развлекать публику? Мне это очень интересно!

Я, сказав это, смеюсь, и он тоже начинает заливисто и весело смеяться. Темка, в общем, такая, что обхохочешься. Шутка черного юмора. «В концлагере будет дискотека, пулеметчик Шульц принесет новые диски». Или нет, лучше мягче: «Иван Ильич – участник перестройки, он перестроил дачу под Москвой».

Как ты собираешься провернуть этот фокус? Из какого цилиндра хочешь достать зайца? – уточняю я вопрос, когда мы насмеялись достаточно.

– Ну вот журнал «Медведь» – живет? Он же нормально разговаривает со своей аудиторией?

Сравнил! У нас интеллигентные ребята на деньги играют в карты, на кухне причем. А вы – это большое казино в центре города, в котором происходит чудовищный разврат и мощный оборот дензнаков. У нас – дробовик, ну можно кого-то замочить в мелких масштабах, а у вас – танк, а из танка можно по Белому дому шмалять так, что будь здоров! Нас не за что закрывать, а вы вон на что замахиваетесь.

– Мне кажется – может, я себя обманываю – ты по привычке загоняешь телек в выбор между теми, кто ругает власть, и теми, кто ее сильно любит, или, проще говоря, обслуживает. А я все же думаю, что телек изменился с девяностых. Тогда было четыре-пять телеканалов, которые воевали друг с другом, и мне, поработавшему на европейском общественном телевидении, это не нравилось. Честно говоря, я не ностальгирую по программам Киселева и Доренко. Думаю, что они хреновые, нечеловеческие. Мне сейчас это кажется и тогда так казалось.

А по Парфенову ты ностальгируешь?

– Тоже нет!

ОК. По Невзорову?

– «600 секунд» – это было интересно, драйвово.

«Куклы»?

– Это было весело. Пока не стало инструментом [политической борьбы]. Подчеркну еще раз: время изменилось, люди соответственно, каналов стало в десятки раз больше…

Я тебя на минутку перебью. Вот когда ты говорил про славное прошлое, про перестроечное ТВ – у тебя горели глаза, ты был молодой и горячий красавец. А как зашла речь про сегодняшнее ТВ – то взор немедленно потух, интонации поскучнели, ты стал говорить тихо, медленно, вяло и неохотно. Обращаю на это твое внимание. На телеэкране это было б видно, картинка б все сказала.

– Да, ты прав! А вообще-то на этот вопрос я отвечаю регулярно. Тебе я врать не хочу и отвечу честно. Я считаю, что можно попытаться разговаривать со зрителем нормальным языком – не вступая в зону неразделенной любви, но и не занимаясь выяснением отношений с кем бы то ни было. Вот в это мне хочется играть!

 

РЕН ТВ и «ПЯТЫЙ»

Можно я приведу конкретный пример? Для ясности. Вот не так давно одна газета написала про политическое событие: не было никакого митинга оппозиции, никто не пришел, кроме пары городских сумасшедших. И прохожие якобы жаловались, что митинг – тот самый, которого, типа, не было, – мешает им ходить по улицам. А другая газета дала фото: менты тащат старушку Людмилу Алексееву, и в тексте сказано, что многие не пришли, в том числе Лимонов, потому что их притормозили на выходе из дома. А на ТВ из множества каналов, про которые ты говоришь, только одна Максимовская, дай Бог ей здоровья, показывает репортаж с разгона демонстрации. В теории понятно с балансом интересов, но какое указание ты на практике дашь Максимовской – показывать крамолу или нет?

– Ну как, она же выходит со своей программой, как выходят и новости Осокина.

Так ты ее, значит, оставишь?

– Конечно. Более того, Максимовская с Осокиным станут на канале главными. Зрители РЕН ТВ к ним привыкли. Они этого хотят. Причем РЕН ТВ – обращаю твое внимание – намного больше «Пятого канала». В два с лишним раза. РЕН ТВ – шестой по значению канал России.

Ага, значит, это водораздел! Когда тебе скажут, чтоб ты прикрыл эту лавочку с Максимовской, тут-то и настанет момент истины. И ты ее спокойно прикроешь.

– Слушай, ты всерьез полагаешь, что я свободный художник? Что я пришел творить кисточкой на чужом полотне?

Ну я не знаю. Потому и спрашиваю.

– Это хозяйство принадлежит большим серьезным людям. Взрослым таким людям. И, конечно же, я задавал много вопросов, прежде чем присоединиться к их замечательной команде. Насколько я понимаю, я действую, безусловно, в интересах этих людей. Я всегда был частью команды, в данном случае это команда акционеров. Совершенно ясно, что я принял их правила игры, давай уж не будем лукавить. Я не понимаю, как может быть иначе, потому что это их частная собственность. Если я себе в 1987 году сказал, что частная собственность лучше, чем так называемая общенародная, то надо быть последовательным. Что касается РЕН ТВ, то это такое социальное остросюжетное, жесткое, без сантиментов, агрессивное ТВ, которое не только в новостях и программе Максимовской, но в целом в эфире будет выстроено так, чтоб стать цельным как эстетически, так и содержательно. А «Пятый» – совершенно другой. «Пятому» не надо рваться в бой – зачем два одинаковых канала? Это канал для людей, которые про политику уже много понимают, и кроме политики их интересует еще и многое другое. Мы не будем молчать о политике – но это совсем другой тип отношений с ней. Есть каналы, которые принципиально не хотят про политику, а для «Пятого» политические новости так же важны, как, например, научные. Но интонация другая. У нас – попытка предложить большой объем информации с тем, чтоб зрители сами делали выводы. А РЕН ТВ разоблачает, защищает слабых, критично оценивает власть.

И за это расплачивается вот чем: показывает каких-то колдунов, гадалок, софт порно… Это специально ему навязывают, чтоб снизить доверие к политическим программам.

– Мы это будем менять, конечно! Давай называть вещи своими именами: никто это ему не навязывал, просто новости и Максимовская не делают канал коммерчески успешным. И колдуны, и эротика появились еще лет десять назад. Это безумная эклектика, которую мы будем вычищать. Там ведь есть еще и сериал «Солдаты».

Мудовый совершенно.

– Мудовый, дикий, и мы его сейчас закончим. Мы почистим канал, и он станет цельным. Не говорю – плохим или хорошим, но – цельным! Там себя будут органично чувствовать и Максимовская, и Осокин, и многие другие.

Ты, значит, уберешь колдунов и порно, как в свое время выкинул из эфира Нагиева с «Окнами» и Киркорова, который накинулся на армянскую журналистку.

– Да! Потому что это было чужое и непонятное мне ТВ. Меня за это осуждали акционеры, им было непонятно, как можно выкидывать рейтинговые программы. Но я делаю только то ТВ, которое отвечает моим представлениям о ТВ. Но при этом я стараюсь реализовывать стратегию, прости, тех, кому это ТВ принадлежит.

А что ты еще делаешь на подведомственных телеканалах?

– Мы много чего поменяли. Что хорошо в ТВ – его можно не смотреть. Это, конечно, его преимущество перед жизнью, которой не жить нельзя. Мы пытаемся сделать самое опасное для коммерческой стороны дела телевидение – создаем модель канала разговорного, содержательного, с элементом познавательного, с неглупыми людьми. На том же РЕН ТВ в ближайшее время появится большое количество шоу, каждое из которых будет пытаться нащупать социальный нерв. Там будет нервная, жесткая интонация, разговор о том, что людей волнует и заставляет использовать слова, которыми мы назвали передачи: «Справедливость» и «Честно». А на «Пятом» будет другая история.

Там вы молодцы. Скрестили Вайнштейна с Собчак. Вы взяли главный нерв страны: Ксению Собчак.

– Да ладно тебе.

Ну почему, она мне очень симпатична.

– И мне симпатична. Но я говорю о другом: меньше всего мне хотелось бы сделать из «Пятого» еще один культурный заповедник. Я очень хорошо отношусь к каналу «Культура», он точно отпозиционирован. Это чудесное, отдельное от жизни, образование. Как у Гессе – эдакая Касталия. Они там играют в бисер. Но когда есть одна Касталия, зачем вторая? У нас другое ТВ, всеми ветрами продуваемое. Там есть новости, в которых надо показывать все, и есть документальные фильмы, довольно качественные. Еще до того, как мы занялись изменением канала, там были замечательные умные ночные разговоры, прекрасные ночные кинопоказы, где сегодня идет индийский фильм, завтра французский 1965 года, а послезавтра – советский любимый. И к всему этому мы нахально добавляем программу «Свобода мысли». Там Вайнштейн и Собчак, которые в первом своем эфире обсуждали, разогнать Академию наук или реформировать. Мы добавили Майорова с его командой, они начали с сюжета о «Театре простодушных» – про детей-даунов, которые не только живут, но еще и играют в своем театре. Это жестко, но при этом так человечно. Сильная история. Добавили мы и Норкина с познавательной программой «Реальный мир». Добавили ежедневную программу с Сорокиной, которая обсуждает историю страны и телевидения и как-то это опрокидывает в сегодняшний день.

А Диму Быкова ты тоже хочешь, как и Собчак, забрать к себе на сто процентов? Чтоб он больше нигде не работал?

– Ну Быкова на сто процентов не забрать, он не ТВ-ведущий, он в основном писатель. А Ксения определилась: она больше ТВ-ведущий, она этим зарабатывает на жизнь. Это видно. Когда любишь ТВ, оно начинает любить тебя в ответ. Дима же зарабатывает очень многим. Он, конечно же, литератор. И, по-моему, очень талантливый. Что для ТВ замечательно.

В общем, ты можешь сказать, что все идет по плану?

– Не знаю, не знаю… Мы планы каждый раз рисуем по ходу и по ходу же переделываем. Вот сейчас идет новая ревизия бюджета. И новые планы рисуются. Но в целом все понятно. Я смотрю на планы так. Есть цель – попасть на верхний этаж некоего здания. Наверх идет несколько лифтов. И тут самое главное – не зацикливаться на одной шахте. На одном лифте можно доехать до пятого этажа, на лестничной площадке пересесть в другой лифт... Не все лифты идут до верхнего этажа: какие-то останавливаются только на четных, другие – только на нечетных… Иногда надо спуститься вниз, чтоб там перепрыгнуть в другой лифт и добраться до самого верха.

Значит, ты хочешь провести новую перестройку… Может, вашим хозяевам – а они как раз лица, приближенные к императору, – дали сверху команду начать с вас возвращение свободы СМИ? Сперва на вас испытают, как на кроликах, а потом и всей стране позволят. Может, это такой тайный ход?

– Мне не докладывали. Я, безусловно, не вхожу в список людей, с кем на такие темы разговаривают. Но я уверен, что это все про другое.

Но мы не можем этого исключать.

– Я точно исключаю. Я далек от конспирологических теорий, от теории мирового правительства или идеологических структур, которые за всех все решают. На практике есть питерское ТВ, которое несколько лет назад попыталось встать на ноги на федеральном уровне. Потратило тучу денег, но, к сожалению, проиграло, посыпалось. Потом люди, которым принадлежит и «Пятый», и РЕН ТВ, и многое другое, решили сделать из этого вменяемую структуру. Которая может эффективно управляться и зарабатывать деньги. И вот акционеры на рынке – я ж ни с кем из них не был знаком – нашли людей, которые чем-то подобным занимались. Вот и вся логика, как ни смешно это звучит. Мы долго разговаривали… Я такого ТВ давно не делал, мне это показалось интересным. Со времен канала «1+1» я вообще не делал ТВ, где есть новости, документалка, полноценные дискуссии и содержательные ток-шоу. Где можно откликаться на сегодняшние события. Да, это сложно. Да, ты прав – мы будем думать, как подавать те или иные новости – а кто об этом не думает?! – и будем искать свой формат. Нам придется решать, ставить картинку с Алексеевой или нет. Придется искать свое лицо – но это будет вызывающий доверие и уважение канал. Я в этом убежден. Мы себя знаем. Мы не собираемся делать на месте интеллектуального ТВ что-то совершенно противоположное…

Я вижу, ты насмехаешься над конспирологическими теориями. Скажи еще, что на вершине власти все регионы представлены пропорционально, что выходцы из Питера не поделили между своими все ключевые посты!

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №140, 2010


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое