Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Тайна метеорита. Рассказ Александра Казанцева «Взрыв»

Тайна метеорита. Рассказ Александра Казанцева «Взрыв»

Тэги:

Знаменитый советский фантаст Александр Казанцев написал за свою жизнь много книжек. В общем, довольно основательно забытых – ведь  за последние 50 лет (а расцвет его творчества и пики тиражей приходятся именно на 50-60-е годы ХХ века) в рамках этого жанра многое изменилось. Сейчас некогда абсолютно «литературные» страницы научной фантастики мы воспринимаем с долей понятного страха – многие проекты писателей-фантастов в том или ином виде быстро сбывались или вот-вот сбудутся. И постепенно в том, что они  писали, проступал облик будущего. Иногда страшного, иногда загадочного, но почти никогда – абсолютно безоблачного. Так произошло и с этим известным в свое время рассказом.

 

Картина далекого детства навсегда осталась в моей памяти. Высокие холмы обрываются к воде, как будто  срезанные  гигантским  ножом.  Широкая  река делает крутой поворот. Берега – дикие, каменистые, угрюмые. Сразу за  ними – вековая тайга.

Наша лодка поднимается по Верхней Тунгуске, как здесь зовут Ангару. На перекатах только я да рулевой остаемся в лодке. Все остальные, в том числе и отец, тянут бечеву. Сейчас перекат позади, и  все  сидят  на  веслах.  Я устроился на носу и  чувствую  себя  капитаном.  Это  гребная  галера.  Мы отважные корсары и идем открывать новые земли за океаном. Эй, кто  там  на марсе? Что за остров на горизонте? Плавучий остров? Свистать всех наверх!

Плоты один за другим показываются  из-за  темной,  закрывающей  полнеба скалы. Слышится блеяние.

Капитану понятно все. Это проклятые  рабовладельцы  ограбили  туземцев, погрузили на плавучий остров их скот, далеко в трюмы спрятали закованных в цепи невольников. Я  понимаю,  что  именно  сейчас  нас  ждет  благородный морской подвиг. Смелее, корсары, вперед!

Тихое-тихое утро. Небо безоблачно. Где-то далеко глухо урчит пройденный вчера перекат.

Я проклинаю всплески от наших весел. Ненавистные  рабовладельцы  ничего не должны заметить. Галера быстро приближается к плавучему  острову. Ясно видны овцы и избушка на переднем  плоту. Но  я-то  знаю, что это  рубка рабовладельца-капитана. Вот он,  бородатый,  в  синей  рубахе,  выходит  и смотрит на небо. Потягивается, чешет спину, потом зевает и крестит рот.

Тише, гребцы! Мы должны подойти к противнику незаметно и сразу ринуться на абордаж. Где-то слева шуршит белка на лиственнице. Если он оглянется...

Тихо-тихо. Еле слышны всплески от весел. И вдруг страшный удар. Я втягиваю голову в плечи. Я плачу,  я  забыл о корсарах. Плотовщик от неожиданности падает на колени. Рот у него  открыт. Овцы блеют, шарахаются к самой воде. И тут второй удар, более страшный.  В избушке порывисто открывается дверь, но  никто  не  показывается  из  нее.

Слева, за тайгой, что-то сверкает, споря с солнцем.

–  Держись! – еле доносится до меня голос отца.

Воздух – густой, тяжелый – толчком обрушивается на меня.  Я  хватаюсь за борт, кричу. Мне вторит испуганное, исступленное блеяние овец. Я вижу, как овцы одна  за  другой  падают  в  воду,  словно  их  кто-то гигантской ладонью сметает с плота. По реке идет высокий  вал.  Вижу,  как переламывается пустой уже плот. Бревна  его  встают  торчком.  Нашу  лодку подбрасывает, словно на перекате. Я  захлебываюсь  и  ловлю  ртом  воздух. Разжимаются пальцы, и, весь мокрый, я скатываюсь на дно. Там вода и пахнет рыбой. И сразу становится тихо-тихо...

Далекое  воспоминание,  страница  из  детского  дневника.   Вот она, затрепанная коричневая тетрадка,  помеченная  1908  годом.  В  этом  году, тридцать восемь лет назад, в двухстах пятидесяти километрах от места,  где сметены были в воду овцы с плотов,  в  тайгу  упал  страшный  метеорит,  о котором так много писали и рассказывали в Сибири. Зачем понадобилась мне старая тетрадка? Почему  завален  мой  стол статьями и книгами о Тунгусском метеорите?

Полный полемического задора и дискуссионной злости, беру я лист бумаги. Да, я готов спорить! Рассказ, пожалуй, лучше всего начать с того часа, когда утром 3  апреля

1945 года ко мне в редакцию журнала вошли  два  человека.  Каждый  из  них положил на мой стол по объемистому конверту. Тот, что поставил на пол большой чемодан,  был  гигантского  роста.  Он сильно сутулился; казалось, будто он что-то рассматривал на полу.  У  него были крупные, словно рубленые  черты  лица и сросшиеся  лохматые  брови, из-под которых мечтательно смотрели светло-голубые глаза. Его спутник сидел на стуле прямо, не касаясь  спинки.  Он  был  строен, чуть узок в плечах. Роговые очки придавали .его  немного  скуластому  лицу выражение учености.

– В-в-вашему журналу,  –  начал  гигант,  заикаясь  на  букве  «в»,  – несомненно, интересен  научный  спор,  который  будет  разрешен  во  время этнографической экспедиции Академии наук в район Подкаменной Тунгуски.

– Если  научным  спором  можно  назвать  утверждение и отрицание бессмыслицы, – едко заметил человек в очках.

– Я просил бы в-в-вас, – свирепо обернулся к нему первый  посетитель, – не прерывать меня. В-в-вот два конверта, – он уже говорил со  мной,  как бы не замечая своего противника, – здесь изложены две гипотезы  по  поводу странной этнографической загадки.

– Не познакомите ли вы меня с сутью спора? – попросил я.

– Знаете ли в-в-вы, что на севере Сибири, в-в-восточнее Енисея,  живет народность эвенки? Люди нашего с вами возраста – конечно, я  не  говорю о специалистах – иногда неправильно именуют их тунгусами. Эвенки принадлежат к  желтой  расе  и  родственны  маньчжурам.  Когда-то они были  народом в-в-воинственных завоевателей, в-в-вторгшимся в Среднюю Азию.  Однако  они были в-в-вытеснены  оттуда  якутами  и,  отступив  на  север,  укрылись  в непроходимых  сибирских  лесах.  Правда, и якутам пришлось уступить завоеванную ими цветущую страну более сильным завоевателям – монголам – и тоже уйти в сибирские леса и тундры, где они стали соседями эвенков...

– Сергей Антонович настолько любит этнографию, что никогда не упускает случая пропагандировать эту  науку,  –  прервал  второй  посетитель.  –  Я позволю себе сформулировать его мысль: ни эвенки,  ни  якуты  не  являются коренными жителями Сибири.

Он говорил подчеркнуто серьезно, но чуть опущенные уголки губ придавали его рту выражение едва уловимой насмешливости.

– И докажу! В-в-вот! Не угодно ли в-в-взглянуть?

Сергей Антонович, кряхтя, согнулся, раскрыл свой огромный чемодан и,  к величайшему  моему  изумлению, извлек оттуда какую-то пожелтевшую исполинскую кость. Он торжественно положил ее передо мной на стол,  поверх рукописей.

– Что это? – невольно отодвинулся я.

– Берцовая кость коренных обитателей Сибири,  –  с  пафосом возвестил Сергей Антонович, глядя на меня счастливыми прозрачными глазами.

– Коренных  обитателей?  –  Я  с  ужасом попытался представить себе обладателей таких костей.

– Это  берцовая  кость  слона,  –  рассеял  мои  предположения  Сергей Антонович.

– В Сибири? Слоны? Может быть, мамонты? – усомнился я.

– Слоны! Эту кость нашел я. В-в-в прошлом  году  я  исколесил  таежные болота  и  гривы,  лазал  по  неприступным  сопкам  в  поисках  кое-каких ископаемых и, представьте себе,  наткнулся  на  шестьдесят  пятом  градусе северной широты и сто четвертом  градусе  восточной  долготы  на  кладбище слонов. Плоскогорье, как гигантским забором, было отгорожено  хребтами  со в-в-всех  сторон.  Жаркое  сибирское  солнце  растопило  слой в-в-вечной мерзлоты и... В-в-вот, закурите, – протянул он портсигар.

– Спасибо, не курю.

– Я сам отпилил заготовку для этого портсигара от настоящего слонового бивня – прямого, а не загнутого, как у мамонта. Три недели я не ел ничего, кроме пучек. Это растения из семейства зонтичных, из  которых куда лучше делать дудочки, чем съедобные блюда. Я оставил на кладбище слонов  в-в-всю провизию, лишь бы донести эту кость и часть клыка.

– Надо заметить,  что Сергей Антонович самоотверженно нагрузил на себя эти  любопытные  кости,  помимо  образцов  найденной   им   ценной   руды. Любитель-этнограф,  любитель-палеонтолог,  он  в добавление ко всему этому еще и профессионал геолог. Гигант взглянул на своего спутника.

– Изучение обнаженных геологических слоев привело меня  к  заключению, что до последнего ледникового периода в-в-в Сибири был жаркий  африканский климат. Там в-в-водились слоны, тигры...

– И естественно, жили африканские  негры,  как  готов  утверждать  наш почтенный ученый.

– Да, я уверен, что племя коренных доледниковых сибиряков существовало и, может быть, даже имеет потомков, доживших до нашего  времени.  В  глуши сибирской тайги ходят легенды о неведомой чернокожей женщине...

– Есть красочное описание встречи с ней  ангарца-зверобоя  Кулешова, – сказал спутник Сергея Антоновича, снимая очки, чтобы протереть их платком. Прищурившись, он посмотрел поверх меня куда-то вдаль. – Благодаря любезной настойчивости Сергея Антоновича я выучил его наизусть. Представьте  себе: рев, грохот и черные  мокрые  камни  среди  белой  пены.  Почти  шаркая  о нависшие с берегов скалы, меж камней скачет  шитик  –  лодка  с  поднятыми бортами. Высоким носом шитик зарывается в пену.  В нем стоит чернокожая женщина. На ней только набедренная повязка. По ветру трепещут, развеваются длинные рыжие волосы. Кулешов готов был поклясться,  что  она  гигантского роста. Лица ее он не  рассмотрел.  Охотник  говорил,  что  она  шаманит  у стариков. Через перекат переправлялась она без одежды,  вероятно  боясь  в ней утонуть.

– Я утверждаю, что это последний  потомок  доледниковых  сибиряков,  – положил на стол свой огромный кулак Сергей Антонович. – В-в-в этой женщине сказалась отдаленнейшая наследственность!

– Вот любопытный образчик вывода, не основанного ни на каких посылках. Здравомыслящий человек вряд ли придет к такому заключению.

– Я посмотрю,  как  в-в-вы  будете  это  отрицать  там,  на  месте,  – рассердился Сергей Антонович. – Я твердо решил в-в-взять в-в-вас с  собой,

хоть в-в-вы и кабинетный физик, а  экспедиция  укомплектована.  В-в-возьму как своего противника и не  дам  вам  заниматься  никакими  электронами  и

нейтронами, пока в-в-вы не сдадитесь и не признаете моей гипотезы!

Физик улыбнулся.

– Мы просим  вас  вскрыть  конверты,  –  обратился  он  ко  мне,  –  и опубликовать ту гипотезу, о которой мы телеграфируем вам из Вановары, куда отправляется комплексная экспедиция Академии наук под  начальством  Сергея Антоновича.

– А мне телеграфно сообщите в-в-в В-в-вановару, какой глубокомысленный бред был запечатан  в-в-в  конверте  этим  почтенным,  в-в-все  отрицающим ученым, – пробурчал Сергей Антонович.

Мои враждующие посетители распрощались со мной  и  ушли.  Я  задумался, глядя на оставленные конверты. Какой странный повод заставил  так  спорить столь различных специалистов?

– Простите, – услышал я негромкий голос.

Подняв глаза, я увидел перед собой физика. На этот раз его  глаза  были серьезны, губы крепко сжаты.

– Я вернулся предупредить  вас,  что  в  моем  конверте  действительно изложена одна гипотеза, но она не имеет никакого  отношения  к  чернокожей женщине, что, безусловно, поразило  бы  милейшего  Сергея  Антоновича, не допускающего отвлечения своей экспедиции посторонними вопросами.

– О  чем же ваша гипотеза?  –  спросил  я,  заинтересованный.  Дело становилось все более и более запутанным.

– О Тунгусском метеорите.

– Который упал близ фактории Вановара в 1908 году?

– Который никогда не падал на землю.

Не падал  на  землю?!  Перед  моим  мысленным  взором  прошли  плоты  с торчащими бревнами, овцы в воде, зарево над тайгой.

– Вы были на месте падения? – едва сдержался я.

– Специальной  экспедиции  туда  нет,  и я пользуюсь случайным расхождением во взглядах с Сергеем Антоновичем в вопросе о его чернокожей, чтобы побывать в этом районе. Я хочу установить  там  некоторые  детали  и тогда пришлю вам телеграмму с просьбой вскрыть конверт.  Вы  поймете,  что надо будет сделать.

Все  это  он  говорил  совершенно  безапелляционно,  с  обезоруживающей убежденностью в тоне.

– У меня есть основания пока никому  не  сообщать  о  своей  гипотезе. Сергея Антоновича я познакомлю с ней по прибытии на место, а  то  он  еще, чего доброго, откажется взять меня с собой. А теперь прощайте!

Необычайный доверитель, протянув руку, назвал свою фамилию. Еще  раз  я был поражен в этот день. Передо мной стоял известный физик-теоретик. Я  смотрел  на  закрывшуюся  за  ним  дверь, пытаясь осознать все происшедшее. История с чернокожей как-то сама собой отодвинулась на второй план. Меня волновала совершенно новая мысль.

Метеорита не было?! Ну нет, я не сдамся так скоро! О метеорите я  готов  поспорить.  Я  сам видел зарево катастрофы, и я испытал воздушную волну гигантского взрыва.

Решение было принято. Я опровергну гипотезу знаменитого физика,  какова бы она ни была.

Я  перерыл  свои  архивы.  Все,  что  касалось  Тунгусского  метеорита, когда-то специально интересовавшего меня, было извлечено.  Вот  запись  из детского дневника. А вот выдержка из доклада Л. А. Кулика,  сделанного  им Академии наук в 1939 году:  «Факт падения тунгусского метеорита около 7 часов  утра  30  июня  1908 года отмечен многочисленными  наблюдателями...  при  ясном  небе  и  тихой погоде... После падения болида па тайгу над  пей  взвился  к  небу  "столб огня", а затем раздались  три-четыре  мощных  удара,  слышимых  за  тысячу километров. Воздушной волной в реках воду гнало "валом", людей и  животных сбивало с ног, опрокидывало заборы, повреждало постройки, сотрясало  дома, качало в них висячие предметы».

Как можно говорить, что метеорита не было, мой уважаемый друг?  Или  вы считаете заслуживающей доверия лишь свою  проникновенную  интуицию,  а  не показания многих тысяч людей? Так вот вам объективные записи бесчувственных приборов. Воздушная волна была дважды зарегистрирована в Лондоне, то есть  обошла вокруг земного шара два раза. Сейсмические станции  в  Иркутске,  Тбилиси, Ташкенте и Иене отметили земную волну с эпицентром  в  районе  Подкаменной Тунгуски. Что  вы  можете  противопоставить  этому,  мой  дорогой  ученый  физик? Воплощенную самонадеянность?

Я перебирал многочисленные свидетельства очевидцев: «Огненный  шар  ярче  солнца...  огненный  столб, видимый  за сотни километров... черные клубы дыма,  превратившиеся  в  тучу  на  безоблачном небе... стекла, лопнувшие на расстоянии 400 километров...»

Это показания корреспондентской сети  Иркутской  сейсмической  станции. Ими нельзя пренебрегать. Прочтем дальше: «разметало  чумы...»,  «кончало  оленей...»,  «ворочало лес...» – это эвенки. «Пахнуло таким жаром, что будто рубашка загорелась...» – это рабочий  в Вановаре. Даже близ Канска, за 800 километров от места падения,  машинист, испугавшись грохота, остановил поезд.

Нет, мой почтенный, но легкомысленный  оппонент,  время,  когда  Л. А. Кулику приходилось доказывать факт падения Тунгусского метеорита,  прошло. С тех пор под руководством Кулика было проведено  несколько  экспедиций  в район падения. Там были  обнаружены  следы  поразительных  разрушений:  на площади в восемь тысяч квадратных километров вся тайга сплошь повалена. Вы сами  увидите  в  районе  гигантского  бурелома,  как  стволы  исполинских лиственниц лежат, показывая своими вывороченными корнями в одно место –  в центр феноменальной катастрофы.  Вы  убедитесь,  что  в  радиусе  тридцати километров не устояло ни одно дерево, а в радиусе  шестидесяти  километров деревья вырваны на всех возвышенностях. Чтобы вызвать  взрыв  такой  силы, нужны сотни тысяч тонн сильнейшего взрывчатого вещества. Откуда могла появиться такая энергия? Я отвечу вам, мой дорогой ученый, как вы сами ответили бы школьнику. Метеорит, сохранивший свою  космическую скорость, ударился о землю,  а  вся  его  кинетическая  энергия  мгновенно перешла в тепло, что равносильно взрыву.

Обращу ваше внимание, мой  ученый противник,  никогда не бывавший в районе тунгусской катастрофы, что для местных жителей падение метеорита не представлялось спорным. Старожилы уверяют, что к месту,  где  спустился  с неба бог огня и грома – ослепительный  Огды,  –  не  приближался  ни  один местный житель. Оно проклято шаманами. Лишь в первые дни после  катастрофы эвенки ходили по  бурелому,  разыскивали  обугленные  туши  своих  оленей, погибшие лабазы с имуществом, видели фонтан воды, бивший  три  дня  из-под земли. Пожалуй, лучше будет, мой безусловно  заслуживающий  лучшей  участи оппонент,  если  вы  вместо  гипотезы,  отрицающей   очевидное    явление, придумаете объяснение этому запоздалому страху местных жителей.

И наконец, последнее необъясненное явление, свидетельствующее  о  связи его с каким-то космическим событием. Передо мной на столе лежит фотография, сделанная в Наровчате Пензенской губернии местным учителем. Снимок сделан ночью, через сутки после  падения метеорита в Сибири. А вот ссылка на находившегося той ночью в  Ташкентской обсерватории, ныне здравствующего  академика  Фесенкова,  тщетно  ждавшего темноты для начала своих наблюдений.

После падения метеорита во всем районе, от бассейна реки Енисея до Атлантического океана, даже в Средней Азии и на Черном море, стояли  белые ночи, позволявшие читать в полночь. На высоте 83 километров были  замечены светящиеся серебристые облака неизвестного происхождения. Вот вам задача, тщетно жаждущий лавров, дорогой мой оппонент. Объясните связь этого явления с упавшим метеоритом, а не компрометируйте себя спором по поводу установленного факта падения болида.

Словом, я был заражен полемическим  азартом,  и  язвительная  блестящая статья, громившая неизвестную мне антиметеоритную гипотезу, была уже в моей чернильнице. Мне  не  терпелось  узнать  содержание  переданного  мне конверта. Но нетерпение мое, равно как и  полемический  азарт,  было  подвергнуто большому испытанию.

С 3 апреля по 14 августа 1945 года я не получал  от  своих  доверителей никаких известий. Сообщение о пресловутой атомной бомбе, сброшенной на  Японию,  отвлекло меня от всяких мыслей о физике, геологе-этнографе и об  их  гипотезах. Но внезапно полученная телеграмма представила мне все  в  новом,  неожиданном свете: «Сравните сейсмические данные сотрясений 30 июня 1908  года  и  второго американского подарка. Ищу негритянку».

Сомнений быть не могло. Мой физик имеет в виду атомную бомбу, о которой услышал по радио. Не скрою, я пережил ощущение, будто меня ударили туго набитым мешком по голове.

С волнением принялся я изучать подробности взрыва опытной бомбы в штате Нью-Мексико, когда с места испарившейся стальной  башни  к  небу  поднялся огненный столб, видимый за многие десятки километров.

С пристальным вниманием читал я описания взрывов бомб в Хиросиме и Нагасаки, где ослепительный огненный шар газов, раскаленных до температуры в двадцать миллионов градусов,  взвился  вверх,  оставив  за  собой  столб пламени, который прожег облака  и  расплылся  по  небу  гигантским  грибом черного дыма.

Руки у меня дрожали, когда я сравнивал эти подробности с так  тщательно подготовленными мной для дискуссии описаниями взрыва в тунгусской тайге. Чтобы проверить  себя,  я  побывал  в  Академии  наук,  в Комитете по метеоритам и получил дополнительный материал о «тунгусском  падении».  Там же я узнал о гибели ученого секретаря по метеоритам Л. А. Кулика. Замечательный русский ученый в первые же дни Отечественной войны добровольно встал на защиту Родины  с  такой же верой в  победу, какой удивлял мир при розысках Тунгусского метеорита. Как  жаль,  что  этот  выдающийся  ученый  не  смог завершить свои исследования  сопоставлением  сейсмических  записей  падения  метеорита  и атомного взрыва!

Это сопоставление с помощью института Академии наук удалось сделать мне. Характерной особенностью сейсмических  записей  тунгусского  сотрясения была регистрация двух толчков с тем большим расстоянием во времени друг от друга, чем дальше от места взрыва отстояла  сейсмическая  станция.  Второй толчок  в  районе  регистрирующей станции вызывался воздушной волной, распространявшейся от места взрыва с меньшей скоростью, чем  волны  земной коры.

Анализ показаний сейсмографов, отметивших атомный взрыв в  Нагасаки,  с поражающей точностью воспроизвел картину записей 30 июня 1908 года. Неужели же в 1908 году мы имели дело с первым атомным взрывом на земле?

Передо мной лежал конверт, скрывавший мысли русского  теоретика-физика, гениально угадавшего атомную реакцию в тунгусской катастрофе. Я едва мог побороть раздражение против ученого, разыскивающего в тайге какую-то рыжую негритянку вместо опубликования своих идей.

Я считал колебания излишними и вскрыл конверт. Я оказался прав в своих запоздалых догадках. Мой теоретик предвидел все. Да, тунгусская катастрофа, во  время  которой  взрывы  были  слышны за тысячу километров, катастрофа, вызвавшая небывалые разрушения и  настоящее землетрясение,  породившая  ослепительный  шар  газов, раскаленных до температуры в десятки миллионов градусов, который  превратился  затем при стремительном взлете в огненный столб, видимый за 400  километров,  –  эта катастрофа могла быть только атомным взрывом. Физик предполагал, что  влетевший  в  земную  атмосферу  метеорит,  вес которого он определял не  в  тысячи  или  сотни  тысяч  тонн,  как  прежде считали, а максимально в сто килограммов,  был  не  железо-никелевым,  как обычные металлические метеориты, а урановым  или  состоял  из  еще  более тяжелых трансурановых элементов, неизвестных на земле. Огромная температура,  которую  метеорит, пролетая через земную атмосферу, приобрел, была одним из условий, при  которых  стала  возможной реакция  атомного  распада.  Метеорит  взорвался,  выделив  свою   атомную энергию, так и не коснувшись земли. Все его вещество,  в  основной  массе, мгновенно испарилось, а частично превратилось в  энергию,  равную  энергии взрыва двухсот тысяч тонн взрывчатого вещества.

Вот почему не смог найти Л. А. Кулик каких-либо остатков метеорита или его воронки. В центре бурелома оказалось лишь болото, образовавшееся над слоем вечной мерзлоты.

Наконец  и  два  последних  загадочных  момента  тунгусской  катастрофы объясняла  гипотеза  моего  физика. Таинственные серебристые облака, освещавшие ночью землю, были остатками радиоактивного вещества  метеорита, выброшенными силой взрыва  до  слоя  Хевисайда.  Радиоактивный  распад  их атомов вызывал свечение окружающего воздуха.

Суеверный страх эвенков, бродивших в первые дни после катастрофы  по бурелому, вызван «гневом» бога огня и грома, ослепительного Огды. Все, кто побывал в проклятом месте, погибали  от  страшной  и  непонятной  болезни, поражавшей язвами внутренние  органы  человека.  Бедные  эвенки  оказались жертвами  атомного  распада  мельчайших  остатков  вещества  метеорита, рассыпанных в районе катастрофы.

Какими блестящими и тонкими казались теперь соображения  моего  физика! Ведь именно с этим явлением столкнулись японцы  в  Нагасаки  после  взрыва атомной  бомбы.  Распад  оставшихся  атомов  мог  продолжаться  в  течение полутора-двух месяцев.

Очередной номер журнала со статьей физика был уже сверстан и  направлен в типографию, когда я получил от него телеграмму из Вановары: «Гипотеза неверна. Уничтожьте рукопись. Видел чернокожую. Возвращаюсь».

Я был вне себя от изумления. Теперь я снова не  хотел  верить  физику. Постороннему  человеку трудно было бы себе представить,  до чего мне было жаль расстаться с гипотезой об атомном взрыве метеорита!  Я не  мог...  не мог заставить себя позвонить в типографию. Но как же быть? Какие опровержения мог найти физик на месте катастрофы?

Принесли еще одну телеграмму – опять из Вановары. Трясущимися  пальцами развернул я бланк: «Последний  отпрыск  доледниковых чернокожих сибиряков найден. Публикуйте». С недоумением разглядывал я  телеграмму  Сергея  Антоновича.  Какое  же влияние могла оказать доледниковая негритянка на гипотезу атомного взрыва?

метеорит

Наконец я  сообразил, что все равно ничего понять не смогу. Мне казалось, что тут надо иметь воображение по меньшей мере помешанного. Махнув рукой на все догадки, я вскрыл конверт Сергея Антоновича и стал прикидывать,  сможет  ли  его  статья  заменить  по  объему  другую, уже заверстанную в очередной номер журнала.

Я так увлекся этим профессиональным занятием, что не заметил, как дверь ко мне открылась и в комнату вошел бородатый человек  в  грязных  сапогах, оставлявших  следы  на  паркете. Расстегнув  меховую  куртку и сняв шапку-ушанку, он протянул мне руку, как старому знакомому. Выжидательно посмотрев на незнакомца, я вежливо поздоровался и... вдруг узнал его. Борода! Отсутствующие очки! Однако как же мог он так скоро оказаться  в Москве? Ведь я только что получил его телеграмму! Я взял в руки телеграфный бланк и посмотрел на  дату  отправления:  ну, конечно... задержка.

– Рукопись... – тяжело дыша,  видимо  от  быстрой  ходьбы,  проговорил физик. – Я спешил с аэродрома...

– Журнал еще в типографии, – ответил я. – Но где же ваши очки?

Физик махнул рукой.

– Они разбились.

Он  молча  уселся  в  кресло,  вытащил  из  кармана   кисет, свернул загрубевшими коричневыми пальцами цигарку и достал кремень с трутом. Я протянул ему электрическую зажигалку. Посетитель смущенно улыбнулся.

– Одичал, – односложно сказал он, прикуривая.

Мы сидели молча друг против друга. Я рассматривал моего преобразившегося ученого. Он казался теперь шире в плечах. Здоровый  загар и окладистая курчавая бородка  делали  его  похожим  на  доброго  молодца. Затягиваясь крепкой махоркой, он мечтательно смотрел в угол.  По-видимому, мыслями он был далеко.

– Рассказывать? – односложно спросил он.

– Конечно же!

– Вы знаете, – он посмотрел на меня и вдруг,  близоруко  прищурившись, превратился в уже знакомого мне теоретика-физика, – до сих пор  я  никогда не спал в лесу, а болото видел только из окна вагона. Я не выносил комаров и поэтому избегал ездить на дачу. Ванну я принимал два раза в неделю, – он сбросил пепел на пол, потом усмехнулся и виновато  посмотрел  на  меня.  – Словом, одичал, – совсем непоследовательно добавил он.

Мы помолчали.

– Вас, вероятно, интересует, зачем же, собственно, я  ездил  на  место тунгусской катастрофы, что там искал? Я начну  с  пейзажа  тайги  в  месте бурелома. Представьте себе: в центре  катастрофы,  вокруг  болота,  прежде считавшегося основным кратером, где, казалось  бы,  действие  взрыва  было страшнее всего, лес остался на корню. Деревья, поваленные всюду в  радиусе тридцати километров, там не лежат,  а  стоят.  Из  земли  торчат  огромные палки, между которыми уже пророс молодняк... Это бывшие деревья, корни  их давно мертвы, на них нет коры, она обгорела, обвалилась. Все ветви срезаны чудовищным вихрем, а на месте каждого сучка – уголек. Телеграфные столбы – вот на что походят эти деревья. Они могли устоять только под  вертикальным ураганом, под ураганом, упавшим сверху.

Мой посетитель сильно затянулся и с  видимым  наслаждением  выпустил  в потолок густой клуб дыма. Я не прерывал его молчанья.

– Именно эта картина и нужна была  мне,  –  продолжал  он,  с  видимым трудом отрываясь от своих мыслей. – Почему устоял этот мертвый лес? Только потому, что деревья в том месте были перпендикулярны к взрывной  волне. А это могло быть лишь  в  том  случае,  если  взрыв  произошел  над  землей! Раскаленные до  температуры  в  сотни  тысяч  градусов  газы,  пролетев  с огромной скоростью, срезали  ветви,  ожгли  деревья  и  создали  за  собой разряжение. Холодный воздух, устремившийся следом, загасил пожар.

– Так, значит, взрыв все же произошел? – почти обрадовался я.

– Да, на высоте пяти километров над землей. Я  подсчитал  эту  высоту, исходя из размеров площади мертвого леса, оставшегося  на  корню. Простая геометрическая задача.

– Никакого взрыва, кроме атомного, не могло произойти,  если  метеорит не коснулся земли. Теперь я готов защищать вашу гипотезу даже  против  вас самого! – с жаром воскликнул я.

– Это интересно, – сказал физик. – Научная дуэль? Защищайтесь!

И вот мы приступили  к  довольно  странной  дискуссии.  Физик  все-таки оказался моим оппонентом, но... мы поменялись с ним ролями.

– Отчего же мог произойти мгновенный взрыв метеорита? – спросил физик, затягиваясь махрой.

– Надо полагать, что он был из изотопа  урана  с  атомным  весом  235, способного к так называемой «цепной реакции».

– Правильно. Или изотоп урана, или плутоний.  Теперь  опишите  картину цепной реакции, и вы сразу увидите слабость защищаемой вами гипотезы.

– Охотно  вам  отвечу.  Если атомы изотопа урана бомбардировать нейтронами, электрически не заряженными элементарными частицами  вещества, то при попадании нейтрона ядро будет делиться на  две  части,  высвобождая огромную энергию и выбрасывая, кроме того, три нейтрона, которые разбивают соседние атомы, в свою очередь выбрасывающие  по  три  нейтрона.  Вот  вам картина непрерывной цепной реакции, которая не прекратится, пока все атомы урана не распадутся.

– Совершенно правильно. Но ответьте, что требуется для начала  атомной реакции?

– Разбить первый атом, попасть нейтроном в первое ядро.

– Вот именно. Но здесь-то и кроется ловушка.  Вы  знаете,  как  далеко друг от друга расположены атомы? Расстояния между ними подобны расстояниям между  планетами,  если  приравнять  величину  планет  и  атомных    ядер. Попробуйте  попасть  несущейся  кометой,  какой  можно  себе   представить нейтрон, в одну из планет – в ядро. Физики подсчитали, через  какую  толщу урана надо пропустить нейтрон, чтобы по  теории  вероятности  он  попал  в атомное ядро. У некоторых получилось, что для начала  цепной  реакции  так называемая критическая масса урана должна быть не менее восьмидесяти тонн.

– Неправда! Вы прибегаете к нечестным приемам. Так думали прежде.  Для начала атомной реакции достаточно, чтобы урана было только один килограмм.

– Согласен, – улыбнулся физик. – Вы бьете меня моим же оружием, но  вы не разгадали еще моего  коварства.  Да,  действительно,  в  полукилограмме урана цепная реакция под влиянием потока нейтронов начаться  не  может,  в килограмме урана она начнется обязательно. Что же из  этого  следует?  Как будто ужо ясно, что падавший метеорит должен был иметь изотопа  урана  235 не менее килограмма.

– Совершенно верно.

– Но, с другой стороны, нужны летящие нейтроны. Скажите мне, отчего же началась реакция? Откуда взялись потоки нейтронов?

– А космические лучи? В них ведь встречаются летящие нейтроны?

– Вы подготовлены, безусловно подготовлены, – усмехнулся физик.  –  Но ведь такой поток нейтронов существовал и за пределами атмосферы. Почему же метеорит не взорвался там?

– Решающую роль здесь  должна  играть  скорость  нейтронов.  Ведь  при большой скорости нейтроны могут не причинить  ядру  вреда,  подобно  пуле, пробивающей доску, но не роняющей ее.

– Замечательно верно, – ударил физик кулаком по столу.  –  Для  начала цепной реакции летящие нейтроны надо притормозить.

– Если на изменение скорости нейтронов повлияла  высокая  температура, нагревание метеорита при прохождении им атмосферы...

– Попались!  –  закричал  физик,  вскакивая.  –  Вы  разбиты,  дорогой оппонент! Нам уже приходится делать допущения. «Если! Никаких  "если"!»  Я не знаю, как сделали американцы свою атомную бомбу, но мы  с  вами  сейчас невольно разобрали весь ее «механизм». Да, самое трудное, что  американцам пришлось сделать, – это  затормозить  нейтроны.  И  в  этом  они  вряд  ли обошлись без тяжелой воды.

– Верно, американцы действительно применили тяжелую воду. Как, однако, вы были хорошо осведомлены, находясь в тайге!

– Я был осведомлен не в тайге, а до тайги. Я ведь теоретик. Теоретики должны видеть решение задачи за много лет вперед, за много  лет  до  того, как она будет решена практиками, эмпириками.  Так  вот,  в  нашем  с  вами метеорите  трудно  себе  представить наличие тормозящих элементов, включающихся в нужный момент. Ведь в американской атомной бомбе  они  были сделаны искусственно.

– Так что же вы искали в тунгусской тайге, если до отъезда туда знали, что атомного взрыва произойти не могло? – вскочил я, готовый броситься  на физика, с такой убийственной холодностью опровергавшего самого себя.

– Я искал то, что  могло  быть  там  до  катастрофы.  Для  этого  я  с миноискателем в  руках  исходил  немало  километров,  в  кровь  искусанный проклятым гнусом.

– С миноискателем?

Я уставился на физика и несколько мгновений молчал соображая.

– Что же, найденное там изменило ваши взгляды? – почти закричал  я.  – Неужели вы подозреваете, что взрыв был подготовлен  искусственно,  что  мы имели дело с атомной бомбой?

– Нет, – спокойно возразил физик. – Этот атомный взрыв не  был  вызван бомбой.

– Я сдаюсь. Я больше не могу. Значит, все не  верно...  Вы  ничего  не нашли?

– Да, в течение полутора месяцев пребывания в  районе  бурелома  я  не нашел ни метеоритного кратера, ни осколков метеорита или  его  следов,  ни каких-либо металлических предметов, которые могли быть там до взрыва.  Это и не мудрено. Взрывом даже деревья вдавливало в торф на четыре метра. Но...

– Что «но»? Не мучайте... Рассказывайте, что же вы нашли?

– Не прерывайте. Я расскажу вам все по порядку.

– Я сдаюсь. Я уже не оппонент, но  лишь  слушатель. Разрешите  только записывать.

– Как я уже вам сказал, поиски с миноискателем не дали мне ничего. Так как экспедиция только начинала работу, то я вынужден был после  поисков  в районе бурелома отправиться вместе с Сергеем Антоновичем, по нашему с  ним уговору, разыскивать его дурацкую  чернокожую  женщину,  жившую  где-то  в тайге. Конечно,  я  тогда  не  думал,  что  она  сможет  опровергнуть  мою первоначальную гипотезу. Мы достали проводников-эвенков  и  верхом  на  их оленях двинулись в путь.

– Атомный взрыв и чернокожая! Какая связь? – простонал я. –  Вы обещали не прерывать.

– Но должна же быть у вас, ученых, логика. Ну хорошо, молчу.

– Около двух месяцев гонялись мы без устали за  последней  из  племени чернокожих сибиряков. Мы узнали, что она была жива и чуть ли  не  шаманила где-то. Мы добрались  до  нее,  наконец,  в  стойбище, около местечка с удивительно звучным названием «Таимба», неожиданным и для русского и для эвенкийского языка.  Привел  нас  туда  эвенк,  Илья  Потапович  Лючеткан, когда-то  служивший  проводником  самому  Кулику,  несмотря  на  шаманские запреты.  Это  был  глубокий  старик  с  коричневым  морщинистым  лицом  и настолько узкими глазами, что они казались почти всегда закрытыми.

– Шаманша – непонятный  человек,  –  говорил  он, поглаживая голый подбородок. – Сорок или меньше лет назад  она  пришла  в  род  Хурхангырь. Порченая была. Мы знали, что порчеными  эвенки  называют  одинаково  и  контуженных  и безумных.

– Говорить не  могла, –  продолжал  Илья  Потапович,  –  кричала.  Много кричала. Ничего не помнила. Умела лечить.  Одними  глазами  умела  лечить. Стала шаманшей. Много лет ни с кем не говорила. Непонятный человек. Черный человек. Не наш человек, но  шаман...  шаман...  Здесь  еще  много  старых эвенков. Русского царя давно нет. Купца, что у эвенков мех отбирал,  давно нет, а у них все еще шаман есть.  Другие  эвенки  давно  шамана  прогнали. Учителя взяли. Лесную газету писать будем. А здесь все еще шаманша есть. Зачем ее смотреть? Лучше охотничью артель покажу. Так вам говорю, бае.  

Сергей Антонович всячески допытывался, из  какого  рода  сама  шаманша, надеясь узнать ее родословную. Но удалось нам установить только то, что до появления ее в роде Хурхангырь о ней никто ничего не знал.  Возможно,  что языка и памяти она лишилась во время метеоритной катастрофы,  по-видимому, окончательно не справившись от этого и до наших дней.

Лючеткан говорил:

– Эвенков при царе заставили креститься,  а  они  шаманов  оставили,  не хотели  царя  слушаться.  Все  черной  гагаре,  рыбе  тайменю  да  медведю поклонялись. А теперь шаманов прогнали.

Он же рассказал нам, что у черной шаманши были свои странные обряды. Она шаманила ранним утром, когда восходит утренняя звезда. Лючеткан разбудил нас с Сергеем Антоновичем. Мы тихо встали и вышли  из чума. Рассыпанные в небе звезды казались мне  осколками  какой-то  атомной катастрофы вселенной.

В тайге нет опушек или полян. В тайге есть только болото. Конический чум шаманши стоял у самой топи. Сплошная  стена  лиственниц отступала, и были видны более низкие звезды. Лючеткан остановил нас.

– Здесь стоять надо, бае.

Мы видели, как из чума вышла высокая, статная фигура, а следом  за  ней три эвенкийские старушки, казавшиеся  совсем  маленькими  по  сравнению  с шаманшей. Процессия гуськом двинулась по топкому болоту.

– Бери шесты, бае. Провалишься – держать будет. Стороной  пойдем,  если смотреть хочешь и смеяться хочешь.

Словно канатоходцы, с шестами наперевес, шли мы по живому,  вздыхающему под ногами болоту, а  кочки  справа  и  слева  шевелились,  будто  готовые прыгнуть. Даже кусты и молодые деревья раскачивались, цеплялись  за  шесты и, казалось, старались заслонить путь. Мы повернули за поросль молодняка и остановились. Над черной уступчатой линией леса, окруженная маленьким ореолом, сияла утренняя звезда. Шаманша и ее спутницы стояли посредине болота с поднятыми руками. Потом я услышал низкую длинную ноту. И словно в  ответ  ей,  прозвучало  далекое лесное эхо, повторившее ноту на какой-то многооктавной высоте. Потом  эхо, звуча уже громче, продолжило странную, неясную мелодию. Я понял,  что  это пела она, шаманша.

Так начался этот непередаваемый дуэт голоса с лесным эхом, причем часто они  звучали  одновременно,  сливаясь  в  непонятной,  но   околдовывающей гармонии. Песня кончилась. Я не хотел, не мог двигаться.

– Это  доисторическая  песнь. Моя  гипотеза о доледниковых людях в-в-верна, – восторженно прошептал Сергей Антонович.

Днем  мы  сидели  в  чуме  шаманши. Нас привел туда Илья Иванович Хурхангырь, сморщенный старик без единого волоска на лице. Даже  ресниц  и бровей не было у лесного жителя, не знающего пыли. На  шаманше  была  сильно  поношенная  эвенкийская  парка, украшенная цветными тряпочками и ленточками. Глаза ее были скрыты надвинутой  на  лоб меховой шапкой, а нос и рот закутаны драной шалью, словно от мороза.

Мы сидели в темном чуме на полу, на вонючих шкурах.

– Зачем пришел? Больной? – спросила шаманша низким бархатным  голосом.

И я сразу вспомнил утреннюю песнь на болоте. Подчиняясь безотчетному порыву, я пододвинулся к чернокожей  шаманше и сказал ей:

– Слушай, бае шаманша. Ты слышала про Москву? Там много каменных  чумов. Мы там построили большой шитик. Этот шитик летать может.  Лучше  птиц,  до самых звезд летать может, – я показал рукой вверх. – Я вернусь в Москву, а потом полечу в этом шитике на небо. На утреннюю звезду полечу, которой ты песни поешь.

Шаманша наклонилась ко мне. Кажется, понимала.

– Полечу на шитике на небо, – горячо продолжал я. – Хочешь, возьму  тебя с собой, на утреннюю звезду?

Шаманша смотрела на меня совсем синими испуганными глазами. В чуме  стояла  мертвая  тишина.  Чье-то  напряженно-внимательное  лицо смотрело на меня из темноты. Вдруг я увидел, как  шаманша  стала  медленно оседать, потом скорчилась и упала на шкуру. Вцепившись в нее  зубами,  она стала кататься по земле. Из ее горла вырывались клокочущие звуки –  не  то рыдания, не то непонятные, неведомые слова.

– Ай, бае, бае, – закричал  тонким  голосом  старик  Хунхангырь,  –  что наделал, бае!.. Нехорошо делал, бае. Очень нехорошо...  Иди,  скорей  иди, бае, отсюда. Священный звезда, а ты говорил – плохо...

– Разве можно задевать их в-в-верования? Что в-в-вы наделали? –  злобно шептал Сергей Антонович.

Мы поспешно вышли из чума. С непривычной быстротой бросился Лючеткан за оленями.

Я не знаю более миролюбивых,  кротких  людей,  чем  эвенкийские  лесные охотники, но сейчас я не узнавал их. Мы уезжали из  стойбища,  провожаемые угрюмыми, враждебными взглядами.

– В-в-вы сорвали этнографическую экспедицию Академии наук, – с трудом выговорил Сергей Антонович, придержав своего оленя, чтобы  поравняться  со мной.

– Гипотеза ваша не  верна,  –  буркнул  я  и  ударил  каблуками  своего рогатого коня.

Мы поссорились с  Сергеем  Антоновичем  и  все  три  дня,  прошедшие  в ожидании гидроплана из Красноярска, не разговаривали с ним ни разу. Один только Лючеткан был доволен.

– Молодец, бае, – смеялся он, и глаза его превращались в две  поперечные морщины на коричневом лице. – Хорошо показал, что шаманша только  порченый человек. В эвенкийскую лесную газету писать буду. Пускай все  лесные  люди знают!

Странные мысли бродили у меня в  голове. Прилетевший  гидроплан  от быстрого течения уже подрагивал на  чалках.  Уже  шитик  доставил  меня  к самолету, но я все не мог  оторвать  взгляда  от  противоположного  берега Подкаменной Тунгуски. За обрывистой, будто  топором  срезанной  скалой  река  как  бы  нехотя поворачивала  направо,  туда...  к  местам  атомной  катастрофы.  Но  на прот ивоположном  берегу ничего нельзя было разглядеть, кроме раскачивающихся  верхушек  уже  пожелтевших и покрытых ранним снегом лиственниц.

Вдруг  я  заметил  нд  обрывом  подпрыгивающую  фигуру. Послышались выстрелы. Какой-то человек, а рядом с ним сохатый! Эвенк на лосе! Ни минуты не колеблясь, я сел в  шитик,  чтобы  плыть  на  ту  сторону. Неожиданно в лодку тяжело спрыгнул грузный Сергей Антонович. Ангарец налег на весла. Эвенк перестал стрелять и стал спускаться к реке. Шитик с разбегу почти наполовину выскочил на камни.

– Бае, бае! – закричал эвенк, – Скорей, бае! Времени бирда  хок. Совсем нету. Шаманша помирает. Велела тебя привести. Что-то говорить хочет.

Впервые со времени нашей ссоры с Сергеем Антоновичем мы посмотрели друг на друга. Через минуту лось мчал нас по первому снегу, между обрывистым берегом и золотисто-серой стеной тайги. Когда-то я слышал, что лоси бегают со скоростью восьмидесяти километров в час. Но  ощущать  это  самому,  судорожно  держась  за  сани,  чтобы  не вылететь...  Видеть  проносящиеся,  слитые  в  мутную  стену   пожелтевшие лиственницы... Щуриться от летящего в глаза снега... Нет, я  не  могу  вам передать  ощущения  этой  необыкновенной гонки по тайге! Эвенк неистовствовал. Он погонял сохатого диким криком и  свистом.  Комья  снега били в лицо, словно была пурга. От ураганного ветра прихватывало то  одну, то другую щеку.

Вот и стойбище. Я протираю запорошенные глаза. Очки  разбиты  во  время дикой гонки. Толпа эвенков ждет нас. Впереди старик Хурхангырь.

– Скорее, скорей, бае! Времени совсем мало! –  По щекам его одна за другой катятся крупные слезы.

Бежим к чуму. Женщины расступаются перед нами. В чуме светло. Трещат смолистые факелы. Посредине на  каком-то  подобии стола или высокого ложа распростерто чье-то тело. Невольно я вздрогнул и схватил Сергея Антоновича за руку. Окаменевшая в предсмертном величии, перед нами, почти не  прикрытая,  лежала  прекрасная статуя, словно отлитая из чугуна.  Незнакомые  пропорции  смолисто-черного лица были неожиданны и ни с чем не сравнимы.  Да  и  сравнишь  ли  красоту скалы из дикого черного камня с величественной красотой греческого храма! Мужественная энергия и затаенная горечь  создали  изгиб  этих  с  болью сжатых женственных губ. В напряженном усилии поднялись у тонкой переносицы строгие брови. Странные выпуклости надбровных дуг  делали  застывшее  лицо чужим, незнакомым, никогда но встречавшимся. Рассыпанные по плечам волосы отливали одновременно и медью и серебром. Неужели умерла?

Сергей Антонович наклонился, стал слушать сердце.

– Не бьется, – испуганно сказал он.

Ресницы черной богини вздрогнули. Сергей Антонович отскочил.

– У нее сердце в-в-в правой стороне! – прошептал 011.

Вокруг стояли склонившиеся старухи. Одна из них подошла к нам.

– Бае, она уже не  будет  говорить.  Помирать  будет.  Передать  велела.

Лететь па утреннюю звезду будешь, обязательно с собой возьми...

Старушка заплакала.

Черная статуя лежала неподвижно, словно и в самом деле была  отлита  из чугуна. Мы тихо вышли из чума. Надо было уезжать. Ледостав  мог  сковать  реку, гидроплану – не подняться в воздух. Ну вот... и я здесь. Физик кончил. Он встал и, видимо в волнении, прошелся по комнате.

– Она умерла? – нерешительно спросил я.

– Я вернусь, обязательно  вернусь  еще  раз  в  тайгу,  –  сказал  мой посетитель, – и, может быть... увижу ее.

К его гипотезе об атомном взрыве метеорита мы  уже  дописали  несколько фраз, когда в комнату вошел тоже обросший бородой Сергей Антонович.

– Опубликовали мою гипотезу  о  чернокожей?  –  спросил  он,  даже  не здороваясь от волнения.

Вместо ответа я протянул ему страницу, на которой я  начал  писать  под диктовку физика.  Ошеломленный  Сергей  Антонович  несколько  минут  сидел молча, не выпуская из рук бумажки.  Потом  встал,  попросил  у  меня  свою статью и методически разорвал ее на аккуратные мелкие кусочки.

Я еще  раз  перечитал  добавление  к  гипотезе  физика:  «Не  исключена возможность, что взрыв произошел не в урановом метеорите, а в межпланетном корабле,  использовавшем  атомную  энергию. Приземлившиеся в верховьях Подкаменной Тунгуски  путешественники  могли  разойтись  для  обследования окружающей  тайги,  когда  с  их  кораблем  произошла  какая-то авария. Подброшенный на высоту пяти километров, он  взорвался.  При  этом  реакция постепенного выделения  атомной  энергии  перешла  в  реакцию  мгновенного распада урана или другого радиоактивного топлива, имевшегося на корабле  в количестве, достаточном для его возвращения на неизвестную планету».

  

Оригинал статьи находится здесь


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое